— А… какая она на самом деле? — осторожно спрашивает Яна.
— Ну ты и задала вопрос. Она — это что? Любовь?
— Нет. Ваша… ну ваша девушка. Ирия Гай. Лиля.
— Лиля?
— Мне кажется, что она особенная. У вас все серьезно, Виктор Борисович? Вы же ее обижать не будете? — говорит Яна: — она такая крутая. И красивая. Мне… я бы с ней хотела познакомиться.
— Она с тобой тоже. Но я постараюсь сделать так, чтобы этого не случилось.
— Что?
— Что?
Глава 6
Во дворе как обычно вечером сидели мужики. За деревянным столом, вкопанным рядом с подъездом склонились над шахматной доской четверо. Двое из них — Леопольд Велемирович и сосед со второго этажа, инженер Наколотов — играли. Еще двое — внимательно наблюдали за ходом партии. С ним вежливо поздоровались, кивнули головами, подняли кепку и обменялись рукопожатием, после чего снова погрузились в мир шахматных стратегий.
У самого подъезда к Виктору обратился деклассированный элемент и дворовой бич Женечка. Как интеллигентный алкоголик Женечка не мог позволить себе просто стрельнуть десятку до получки или там спросить «есть чё», хотя по внешнему виду Женечки было отчетливо понятно, что трубы горят со вчерашнего дня и если не принять мер по их погашению, то вскорости и сам Женечка вспыхнет и сгорит от белой горячки. Вот так, мучаясь между терзающей его потребностью выпить и желанием сохранить человеческий облик и общую возвышенность стиля — Женечка поприветствовал Виктора в стиле древнегреческих трагедий, воздевая руки к небу и закатывая глаза. Пеняя на общую черствость мира и огрубение нравов, отдаление человека от Бога и о том, насколько же далеки мы стали друг от друга в этом хаосе бытия, который…
— Короче, Склифосовский. — сказал Виктор: — могу только трешку занять, но чтобы с отдачей. У меня в этом месяце финансовая дыра в бюджете размером с твою голову, Жень.
— Трешку? Помилуй бог! — тут же обижается Женечка: — как вы, Виктор, могли подумать, что я смею выпрашивать низменную материальную помощь. У меня язык бы не повернулся! Не в деньгах счастье, Витя. И даже не в их количестве, как гласит пошлая поговорка. Нет, взыскую и алкаю я ценностей духовных, ибо цинизм и серость бытия выедают мне душу поедом, оставляя лишь пустую оболочку, а ведь когда-то я был человеком… пойло же это ужасное, этот зеленый змий, эта отрава — всего лишь способ на несколько минут унять тот экзистенциальный ужас бытия, что произрастает в душе каждого человека, хоть раз взглянувшего в пустоту Вселенной и понявшему всю суть одиночества существа разумного…
— Ну ладно, пятерку могу дать. — вздыхает Виктор, опуская на землю рюкзак и роясь в карманах: — но больше не дам! Говорю же, у меня теперь девушка есть, значит затраты вырастут, а я еще зарплату на новом месте ни разу не получал, не знаю сколько выйдет.
— Витенька. — грустно качает головой бывший интеллигентный человек: — вы не понимаете. Грусть моя скорее тоской называется, нежели грустью каковую все эти Онегины и Чацкие испытывали, у меня тоска как у Мцыри, как у звериного существа, знающего что есть где-то эта сладкая свобода, но вынужденного пребывать в оковах земной гравитации и этого бренного, ничтожного тела, на которое-то и в зеркало без слез лишний раз не взглянешь…
— Не нужна пятерка, так я пойду. — говорит Виктор, убирая бумажник в карман: — раз уж не понимаю я твоего экзистенциального кризиса раненной души.
— Погоди. Давай пятерку. — тут же меняет свой тон Женечка: — я после двадцатого верну, честно. Слушай, Вить, а у тебя есть чё, а? Трубы горят, а с деньгами ночью я даже одеколона не достану, а этот жид из пятой квартиры — он же втридорога возьмет за свое пойло. Мне и правда не деньги нужны… а у мужиков сейчас все сухо. — он кивает в сторону шахматного стола.
