– Может быть, и понадобится ваша помощь, но не в военных, так сказать, действиях. Просто, как грамотного человека.
– Писаря? – хмыкнул Виконт.
– Сам пока не знаю. Верите, сам превращался уже и в писаря, и в счетовода. Управление – сложное дело, Павел Андреевич, энтузиазма тут мало. Чиновники частенько отказываются добросовестно выполнять свою работу.
– Что, саботажи у вас – частое дело? С этим трудно бороться, я думаю.
– Главное – некому. Против оружия можно выставить более сильное оружие. Но тут нужно выставить более сильное образование, а его-то и не хватает. И они чувствуют себя королями положения.
– Понимаю. Locus majoris resistentiae, – сочувственно кивнул Виконт. – Но чиновник из меня никакой.
– С латынью у меня всегда были нелады, – засмеялся Кузьмин.
– Это значит: «Место наибольшего сопротивления». – Саша одарила их парой слов и снова отвернулась к окну: ее ведь к разговору никто не приглашал.
– Любишь латынь, Саша? По гимназии помнишь? – вот на Кузьмина ее образованность произвела впечатление.
– В гимназии не было такого предмета. Это как раз Павел Андреевич любит, и я попутно запоминаю. А моя воля– mea voluntas – я бы близко к этому мертвому языку не притронулась.
– Не подошла.
– Да, да, Поль, не подошла, конечно, не подошла. Я бы лучше итальянский учила.
– Я все забываю, что ты девочка. В женской ведь совсем другая программа. А у вас, Павел Андреевич, филологическое образование?
– Нет.
– Какое же?
– Начинал в Риме, в Accademia di San Luca.
– Не слыхал, а чему там учат?
– Это один из трёх знаменитых художественных центров Италии.
– Значит, вы художник!
– Два года проучился. Не завершил. Параллельно прослушал курс физиологии и анатомии в Universita degli studi di Roma La Sapienzа, в Римском университете, то есть. Это полезно для художника, коим я собирался в те времена стать.
– Война помешала?
– Нет.
После недолгого молчания Кузьмин начал снова:
– А я после этого случая с письмом думал, что ваша профессия – языки. Меня тоже учили французскому в свое время, но у вас, конечно, не гимназические знания, признайтесь, а то мне будет просто обидно.
– Признаюсь, не гимназические.
Совсем плохо: даже готового улыбаться Виконта она не может ничем заинтересовать. Он улыбается, но не ей!
Написанное по-французски письмо, упомянутое Кузьминым, нашли в брошенной усадьбе среди важных документов и доставили Кузьмину на одной из станций. Он принес его вчера в вагон, долго сидел над ним и, наконец, бросил:
– Поразительно, как женщины в серьезные годы умудряются заниматься такой дребеденью.
Кстати, именно эта фраза впоследствии выросла в исповедь о его разочаровании в невесте и горестном отказе ей. Но тогда речь шла совсем не о том. Виконт отозвался на его слова:
– Что, вместо военных планов найдены лирические записки? Женщины украшают и разнообразят нашу жизнь, Виталий Константинович, но не более того. Не стоит требовать от них многого. Будьте просто благодарны.
Пока Саша определялась с отношением к его словам, Кузьмин продолжал:
– Насколько я разобрал, какие-то излияния о прекрасных магазинах около музея Клюли.
– Клюни, наверное. О Париже речь? Там есть музей в h^otel de Cluny.
– Извините, но здесь именно так. Поглядите сами.
Виконт прочитал листок и, возвращая, заметил, что в письме почти в каждом слове ошибки и особенно перевраны некоторые названия. Сашу они не позвали посмотреть, и она сидела, готовая заплакать. В прежние времена Виконт обязательно показал бы ей текст. Хотя бы для того, чтобы проверить, заметит ли она эти самые ошибки. А тут… рассуждают о… Франции, французских словах… как буд то не она наполовину француженка и пять лет безвылазно жила в Рамбуйе. Правда, ни отеля Клюни, ни какого-то последовавшего вслед за тем Бульмиша она не знала… но, все-таки, обидно до того, что невозможно уже терпеть. Пришлось опять набраться храбрости и спросить. Может быть, ей уже и не отвечают?
– Н^otel de Cluny – бывший монастырь ордена Клюни, ныне музей Средневековья в Латинском квартале, Бульмиш – так студенты называют Бульвар Saint-Michel. Он тоже неподалеку от Латинского квартала, – откликнулся Виконт ровным голосом, неизвестно к кому обращаясь, – но именно Boul Mich,а не Boar[81] Mich, –повернулся он к Кузьмину.
– Может быть, эта женщина, как я, путала буквы?– попыталась внести свою лепту Саша.
– Виталий Константинович, это письмо что, писала нерадивая гимназистка? Не похоже, обороты абсолютно верные, стиль литературный, я бы сказал. Не хотели бы, чтобы я подчеркнул ошибки?
– Да, да, пожалуйста, Павел Андреевич, мне пришла в голову одна идея.
– Охотно выполню вашу просьбу. Не составит никакого труда.
– Довольно странные ошибки. Вы не находите? – пробормотал Кузьмин, следя за рукой Поля и исправлениями.
– Нетривиальные, я бы сказал, – отозвался Поль, уколов Кузьмина взглядом.
Кузьмин забрал у него листок и отошел в дальний угол вагона.
– Любопытно, очень, очень любопытно. Эта дамочка не так проста, как казалась. Терроризмом дело попахивает...
– Жаль, мне не довелось прочесть аналогичное письмо другой стороны, – иронически отозвался Виконт
