– Что я делаю? Холодное. Без молока. Так. Замашки холостяка. Прости, прикрой пока ротик. Две минуты.
Саша рассердилась на то, что не сообразила закрыть рот сама, и на противное слово.
– Зачем это вы так себя называете? Я не хочу, чтобы вы были «холостяк». Лучше скажите…
– «Вот, я привел тебе мачеху, прошу любить и жаловать!»– засмеялся в ее сторону от печи Виконт.
– Это что еще такое? Как вы можете? Вы думаете, какие вещи говорите? – она повалилась в подушки. Трудно было разобидеть ее после песен, но он сумел… – Не буду кушать никогда!
– Александрин, это же все несерьезно.
– Не говорите больше никогда, что вы мой отец! Какой из вас отец?
– Никакой...
– Вы же совсем на немного старше меня, лет на пять – семь. Вам рано про отцов говорить, вы – мой друг.
– Да-а. Уместнее задушевное «мой СТАРЫЙ друг». Поистрепался твой двадцатилетка на все тридцать.
– Кто поистрепался? Кто поистрепался? Вы откуда слова такие выдумываете? Я и разговаривать с вами после этого не хочу…
– «И держать тебя, старец, возле себя не стану, ступай в богадельню…»
– Это вы нарочно? Нарочно?
– Не будешь есть – продолжу.
– Буду, без фокусов. Оно само получается. Не буду больше дурить. Вот вам крест. Ей-богу.
– Александрин, твоими устами заглаголил Алексей. Перевоплотись, а то мое раболепие прозвучит диссонансом.
Виконт сегодня сам был явно расположен поиграть. Он подскочил к Саше с перекинутым через локоть полотенцем, заговорил с лакейскими интонациями, расписывая вкусовые качества пюре, от которого теперь поднимался ароматный пар. Тут же переменился и, изображая теперь заботливую итальянскую нянюшку, вторично приступил к Саше с ложкой:
После двух-трех ее успешных глотков, он заявил: «с меня достаточно»,
– А я сразу поняла. Это почти как по-французски: L'app'etit vient en mangeant[91]. А еще что-то про Леонардо и Рафаэля.
– Именно. Я наблюдаю, не замедляйся. Когда поешь, подарю тебе что-то.
Надо ли говорить, что еда проскочила совсем не так трудно, как раньше. Забежавшая проведать больную Даша застала Сашу и Виконта, склонившимися над Сашиной рукой.
– А… это из чего? – выпытывала в этот момент Саша.
–Из старого золота, это итальянская работа. Но выполнено в египетском стиле, я ценю его... Следи: два параллельных кольца, вернее, по три четверти кольца, а между ними… следи, следи: пеликан, кошка, скарабеи, как кружево. Тонкая работа! Но такая техника, хотя ей и больше пяти тысяч лет, не свойственна настоящим египетским мастерам. Это филигрань, или как мы, русские, говорим, скань.
– А смотрится или не смотрится? И так высоко. Выше локтя! Так же не носят?
– Носили. Египетские жрцы, например. Поверни. Я сам еще не насмотрелся.
Даша заглянула сверху и тихо сказала:
– Такого, Павел Андреевич, подарка ей еще от вас не было. Это же не для маленькой… Не забава. А она и не понимает еще. Вон, какую сорочку переодела на полосатку!
– Да, действительно. Матросик. Я в подобном одеянии смахивал бы на беглого каторжника.
– Конечно, у вас – мускулы… А у меня – нет.
– О чем ты, собственно, сожалеешь – о внешности каторжника, или об отсутствии геркулесовой силы?
Даша тронула его за плечо:
– Я спросить у вас хотела, Павел Андреевич… Новое ей постелить можно?
– Это вы меня спрашиваете? Да, смените! Вы же в этом лучше разбираетесь. Что вы нерешительная такая, Даша?
– Это правда, сущая. Нерешительная я. Все могу сделать, на все сил хватает, только чтоб кто-то указал. Плохо, когда главного над тобой нет, чтобы его одного слушать. А так я у ста подружек спрошу, прежде чем дело самое малое решить. Был жив мой Вася, и все было просто. Он скажет, я сделаю. Хоть и не всегда ладно выходило, ну так что ж, тоже ведь живой человек. Я не роптала.
Даша говорила спокойно, как всегда, мягко, то поднимая, то застенчиво прикрывая необычно светлые чистые глаза в рамке темных ресниц.
– Я думаю... Иногда, бывает не спится ночью, ну вот и лежишь, думаешь...Так я вот про что: как трудно мужчинам... Сам себе голова, сам все решай. И не попросишь подсказать, стыдно, тут тебя и спросят: «Какой же ты мужчина, миленький?». Павел Андреевич, а можно я еще вас спрошу, я бы не стала, неудобно, вы не родня мне. Но вы сами заговорили, а я привыкла к вам за пятнадцать дней. Можно?
– Да спрашивайте, что вам захочется. Зачем такие приготовления?
– Ой, извините вы меня! Мне бежать пора, больные не кормленные…
– Как бежать? Вы же сказать что-то хотели?
– А можно?
– Почему вы, собственно, сомневаетесь так долго, Даша, объясните мне? Будьте поувереннее.
– Да вы прикрикнули, я подумала: «Осерчал». Это дочка с вами смелая. Я даже удивляюсь.
Дочка только открыла рот, чтобы гневно возразить, что она как раз не дочка, но Даша уже журчала дальше:
