— Вы считаете меня несерьезным человеком, болтушкой? Вот сейчас — в сторожке Ваня живет, он брат моей подруги, хотите, я вас познакомлю? Вы сразу поймете — это нужное и важное дело! Для судеб человечества! Я и с Валентином вас познакомлю, это он помог мне сюда добраться… Только знаете, он очень, очень болен, кашляет. А самый главный тут не бывает, он в Москву уехал… А вы, оказывается, тоже… И это — не скоропалительное знакомство — я их всех уже два года знаю!
— Два года? — растерянно переспросил Виконт, потер лоб рукой и сказал, похоже, что сам себе: «Так. Приехали». И вдруг повысил голос:
— Александрин, тебе надо поехать к Евдокии Васильевне. Ты здесь одна. Это недопустимо.
— Но с вами же теперь?
— Где она? Ах, да, в Луганской. Я тебя провожу.
Поездка с Виконтом! Сиюминутный восторг и укол в груди. Проводит? Он что же не собирается оставаться? Не может быть. Пускай, Луганская, пускай. Там она уговорит его, уверена, что уговорит. С тетей он тоже как-то по-своему дружит, она поможет его не отпустить. Саша посмотрела на его нахмуренные брови с продольной морщинкой, и живо вспомнив, как эта морщинка расправляется, если Виконта рассмешить, или перевести в «игровое» настроение, уверилась — останется, они с тетей постараются. Для каждой из них у него есть своя улыбка, а его улыбка — знак расположения и залог согласия. Надо только Ваню предупредить. Может быть, у него есть какое-нибудь поручение в Луганскую.
— Я — за тетю! Я соскучилась как! Только ведь надо еще уговорить отца, а? Или не будем спрашивать?
— Почему же? Предупредим. Сейчас же. Пошли…
Через полчаса Саша нервно вышагивала по коридору. Задуманное предприятие сильно беспокоило ее, прежде всего, своей поспешностью. Почему-то Виконт даже не подумал обговорить с ней детали, почему-то не стал подробно расспрашивать о «политической деятельности». Хотя было видно, что это открытие его больше чем удивило. Саша ожидала гнева, одобрения, чего угодно, но только не полного нежелания комментировать такие сногсшибательные новости. А голоса в кабинете то затихали, то усиливались до крика:
— Я не понимаю, — грохотал отец, — как в эти минуты ты можешь перемалывать личные обиды! Да тебе, примкни ты к нам, цены не будет! В полку, со мной, рядом… Это твой долг…
— Виктор Васильевич, — прервал громыхания отца негромкий голос Шаховского, — я видел эту кровавую бессмыслицу в Москве. Мальчишки убивали друг друга, не понимая, за что… И тем и другим было сказано, что они выполняют свой долг.
— Черт побери! Не все марионетки! Есть же убеждения!
— И, считаете, наличие оных позволяет сажать пули в тех, у кого они иные?
— Не время философствовать! Каждый честный русский должен… обязан драться, раздавить сволочь… а ты, дворянин!
— Нам не понять друг друга. И вы напрасно возвращаетесь к этому разговору. Все решено. И обиды тут ни при чем. Карать? Нет, извините, не сумею.
— Какого черта было в молодечестве твоем, скачках этих, победах? Ты же гордился своим превосходством перед всеми нами в этом! А в решительную минуту — в кусты?
— Не собираюсь продолжать разговор об этом и в таком тоне, — повысив голос, отрезал Шаховской. — Я с другим к вам шел.
— Ладно, не бесись, поговорим об этом после.
— Ладно.
— Помнишь, мать пыталась отучить нас от этого «ладно», так и не вышло, что ты, что я… Павел, по-хорошему скажи, в чем причина разрыва? Забыл все? Разве мать не завещала семье держаться вместе? Помнишь? Да, не хочешь в полк, не надо. Но от семьи-то зачем? Помнишь, мать…
— Оставим Елену Александровну в покое. На этом играли достаточно долго, и пока я действительно был нужен, — я вас не оставлял. Уеду — это решено.
Саша не прилагала усилий, чтобы слышать, они говорили, не таясь. На этом слове она вздрогнула. Уедет?
— Я пришел с другим разговором. О вашей дочери. Она предоставлена здесь самой себе, вам некогда обратить на нее внимание. Согласен, не ваша в этом вина, не то время. Так отправьте ее к Евдокии Васильевне. Это же выход!
Отец глухо ответил:
— Евдокия Васильевна скончалась месяц назад от апоплексического удара.
За дверью некоторое время продолжалось молчание. Наконец, Шаховской удрученно произнес:
— Я не знал. Да, тяжело…
Сашин мозг отказывался принять известие о том, что тети Евдокии больше нет, он по инерции продолжал следовать за доносящимся из-за двери разговором. Тон отца вдруг стал обозленным:
— И что вам, Поль, за дело до девчонки? Не умирает с голоду, как другие, и хорошо! Может, маменьке достославной ее отправить прикажете?
— Да, действительно, а мадам Доминик, где же? Как же я забыл, Господи? Все-таки, мать…
— Тю-тю ваша мать… Мадам Доминик! — отец выругался.
— Вот как! И куда?
— Во Францию, к черту, какая разница? — бешеным голосом прорычал отец. — И, ради Бога, Поль, уезжаете, так уезжайте, не морочьте мне голову. Мои сыновья кровь проливают. Я из боя — в бой, а вы мне в нос — девчонку?!
— Да, что мы не договоримся никак? — сокрушенно воскликнул Шаховской, и отец, будто отрезвленный, сбавил тон:
