Найдя место для разворота, я снова вернулся на Коммерс и через десяток кварталов добрался до «Адольфуса». Позвонив оттуда Джимми и Лону, я условился с ними о сегодняшней ночной пробежке в реальном времени, чем мы и занимались последующие шесть ночей с тем, чтобы свыкнуться с местностью, рисунком теней, ритмом уличного движения и разными степенями темноты, поскольку ночная погода менялась.
После ужина в тот вечер я был спокоен и счастлив. Ценою одного мелкого, бесполезного, уродливого человечишки я оказывал, как я думал, большую помощь своей стране. Своей неправоты я нисколько не ощущал, равно как и сомнений, колебаний и малодушия. Я собирался изменить историю.
Проснувшись следующим утром, в среду двадцатого ноября 1963 года, я лениво добрёл до двери номера, за которой подобрал газету — вроде бы «Утренние новости», и ещё до того как сесть за чтение заметил заголовок: «Объявлен маршрут автоколонны ДФК». До этого я не знал, что Джек Кеннеди будет в Далласе двадцать второго. По мере чтения я добрался до знакомых улиц, по которым проезжал вчерашним утром: «Хьюстон-Элм, по Элм под тройную эстакаду…» и моментально сообразил, что мне дан шанс, равный которому немногие получали. Сами обстоятельства предлагали мне возможность, которая была не только логическим завершением моих размышлений, но и практически моральным обязательством. Кто бы отказался от такой возможности? Уж точно не Хью.
О, Водка. Столь верный друг и союзник, всегда помогавший мне, сердечно сопереживающий всем моим интересам и наивысшему счастью своим маленьким ферментированным картофельным мозгом. Заручившись тем, что Водка на моей стороне и в моей крови, я приступаю к последнему акту, который сделает меня (теоретически, во всяком случае) гнуснейшим человеком в истории. Я убил принца-короля, овдовил божество наших мечтаний и открыл путь Ари Онассису[213] (за что уж точно не буду прощён никогда!) Да, и сделал сиротами двух малышек, настолько прелестных, что и сейчас больно. Плохой Хью. Хью, ты ублюдок. Водка, помоги немножко, пожалуйста.
Я понял, что предстоит убедить трёх людей слегка расширить операцию «Либерти Уолленс», поскольку вместо генерала Эдвина Уокера двадцать пятого ноября 1963 года мы будем стрелять в Джона Фицджеральда Кеннеди двадцать второго ноября 1963 года, то есть через два с половиной дня.
Тремя людьми были Лон Скотт, Джимми Костелло и я. Что же касается Алека — Ли Харви Освальда — я знал, что эту жаждущую славы свинью не придётся уговаривать, идиот и сам будет рваться с цепи как бешеная собака. Может, и сам вызовется, когда газету прочтёт: тут было всё, чего мог требовать и о чём годы мечтал его вонючий, засранный коммуняцкий мозг. С таким рвением его непременно убьют, а всех причастных посадят на электрический стул, но я считал, что могу сдерживать его, так что подправил план настолько таким блестящим образом, что даже он не мог бы его провалить. Сегодняшним вечером мне предстояло встретиться с ним на автобусной остановке.
Что же касается меня — верил ли я сам в то, что собирался сделать? А если нет — как я убедил бы остальных? Тут я попытался применить диктаты неокритического подхода к вопросу этики, как если бы это была поэма, требующая наивъедливейшего внимания к деталям, незапятнанного биографическими отступлениями, высокомерием, сентиментальностью и траурной эмоциональностью. «Читай текст»— сказал я себе, — «текст и только текст».
Вчитываясь, я пытался игнорировать очарование молодого президента, его жизненную силу, его прелестных детей, его странным образом красивую и красивым образом странную жену, его многих братьев, кузенов, сестёр, родителей и кого угодно. Не место яхтам, футболу, кинозвёздам, узкопоместным политическим интересам (мы оба были демократы) — всё это исключалось. Линдон Джонсон, кем он ни будь, также исключался.
Моё клиническое прочтение текста, которым был ДФК, свелось к одному вопросу: каковы были его намерения относительно Республики Южный Вьетнам? Куба и Кастро меня нисколько не волновали, а в Европе ничего серьёзного не затевалось — если не считать мелких неважных манёвров, выторгованной тут или там ракетной базы, преданного шпиона или шантажированного министра — всех подобных малозначащих в долгосрочном рассмотрении вещей.
