– Дело в том, что она… Простите, я не представился: Эдриан Вольф. Некоторое время назад одна женщина оставила у меня в квартире телефон. Она за ним не вернулась, но я выяснил, что он принадлежал вашей бывшей коллеге Тиффани Мартин. По ее словам, она пользовалась телефоном, когда работала у вас в агентстве. Говорит, что телефон должны были передать сотруднику, который ее заменил. Тем временем выяснилось, что женщина, забывшая у меня дома телефон, может быть осведомлена о… – Он осекся. – Простите, как вас зовут?
– Абдулла.
– Отлично. Благодарю вас. Прошу простить меня за путаницу, Абдулла. Кажется, она может что-то знать о смерти моей жены год назад. Это была смерть от несчастного случая, об убийстве речь не идет. Но все-таки совершенно необъяснимая смерть. Видите ли, все очень странно, я никак не могу разглядеть в происшедшем хоть какой-то смысл. Так что, сами понимаете, я готов разматывать любую, даже самую тоненькую ниточку. Если существует хоть какая-то связь между вашим агентством и этой женщиной, то я… Я хватаюсь за последнюю соломинку. Я в полном отчаянии. Ну и…
На том конце долго молчали. Эдриан гадал, за него это молчание или против.
– Хорошо, – промолвил, наконец, Абдулла. – Вы все это серьезно?
– Да, боюсь, очень серьезно.
– Тут такое дело. Босса сейчас нет, и я не знаю, насколько я вправе делиться информацией, но уверен, что телефон Тифф попал к Долли.
– К Долли?
– Ага. Но сперва мне надо поговорить с боссом. Мне хочется вам помочь, но неприятности мне ни к чему. Сами понимаете, как ценится в наши дни приватность и все такое прочее, никогда не знаешь, где граница. Чувствуешь себя как в осаде.
– Это точно, – сказал Эдриан, не сомневаясь, что Абдулла продиктовал бы ему размер лифчика Долли, если бы заподозрил в нем потенциального покупателя недвижимости.
– Оставьте мне ваш номер телефона. Обещаю позвонить вам, как только все выясню. Хорошо?
– Хорошо, – сказал Эдриан. – Спасибо.
Вместо того, чтобы готовиться к совещанию с «Брент Каунсел», проверять последние предложения по расширению пентхауса на Голдхерст, расписывать бюджет последнего квартала и заглянуть к Дереку, который письменно умолял «заглянуть, когда придешь», Эдриан читал письма «Дорогой Стервы». В который раз. С субботы как минимум в шестой, все три страницы. Он ждал, что в глаза бросится какой-то узнаваемый оборот речи, фактическая особенность – и все встанет на свои места.
Фразы плясали перед глазами; он столько раз их перечитывал, что они начинали распадаться. Но самые хлесткие он выучил наизусть:
Особенно его ранило последнее высказывание. Милая Майя! Она ни капельки не была уверена в собственной привлекательности. «Во мне нет ничего особенного», – повторяла она, виновато пожимая плечами, как будто сожалела, что подводит других своей недостаточной красотой. Она стерла из его телефона девять своих отличных фотографий и со вздохом сожаления провожала взглядом женщин, якобы превосходивших ее совершенством лица, волос и ягодиц. Эдриан вспоминал, как она поглядывала на Кэролайн, когда все собирались вместе, как будто хотела подсмотреть секрет ее красоты. И пытался представить, как она читала все эти слова, делавшие ее еще уязвимее. От одной мысли, что, умирая, она считала себя некрасивой, ему хотелось рыдать.
Он взял ручку и стал записывать свои соображения.
