Набираясь опыта, вводя всё новые правила и регламенты, Сингапур всё больше упорядочивал хаос разразившейся торговли. Купцы (особенно, китайские) не могли не заметить этот рост порядка и, главное, надежности и безопасности. Торговля в Сингапуре становилась всё более привлекательной. Тем более, что ряд позиций местная власть готова была выкупать сразу и целиком. Странный генерал Армии Старого Владыки даже начал делать заказы купцам: на железо и на серу, на дешевую медь и редкое олово. Разумеется, выгодные заказы получали самые активные участники местного торжища, которых отмечали и даже приглашали во дворец пред очи нового властителя острова.
Это не могло не льстить.
К концу лета Сингапур уже явно выходил в плюс. Опять же, местные крестьяне и рыбаки более чем полностью обслуживали пришлое воинство продовольствием. Наполеон приструнил толстяка Ивату, который жаждал всё до последней монеты пускать в оборот. Серебро начало оседать в казне. Генерал объявил о введение двух-трехдневных отпусков для солдат и матросов. А чтобы те не скучали, лучшим за успехи в подготовке стали платить денежное вознаграждение. На что был учрежден отдельный фонд. Надо ли говорить, что весь этот фонд оседал в кабаках и прочих интересных местах. После чего частично возвращался в казну.
Мастера получили приказ в полном объеме восстанавливать оружейные мастерские. Литейщику Вану Чжоли генерал снова сделал предложение, как когда-то на Цусиме.
— Надо попробовать отливать цельные болванки для пушек, и ствол в них высверливать. У нас отличные кузнецы, они нам сделают сверхкрепкие сверла. Совсем недалеко отсюда уже заполнилось водохранилище, так что мы можем оборудовать водяное колесо и делать механические приводы к сверлам. Надо только разработать конструкцию рамы и саму систему приводов.
Ван скорчил недовольную гримасу, но поклонился. Исполним, мол.
— Не кривись, мастер. Зато не будет проблем с кавернами и гнутыми стволами. Да, сверлить долго. Зато брака станет намного меньше — вам же меньше работы. А сверлёный ствол будет стрелять и точнее, и дальше!
Почти год ушел. Но, кажется, своей цели они добились. Наполеон уже завел новую папку, в которую набрасывал план по расширению Армии Старого Владыки. И переходу ко второму этапу их грандиозного плана.
Но кажется, папочке придется еще попылиться на полке. Внезапно, стабильный, казалось бы, ручей из серебра снова стал прерываться.
Корабли, идущие в Сингапур, начали тонуть. И на западе, и на востоке.
— Ненавижу! Ненавижу! — Ратуфа рычала своим тоненьким голоском, глядя в глаза Гвануку.
Рычала ритмично, с придыханием, в такт своим похотливыми телодвижениям. Она сидела верхом на полковнике О — своем господине — совершенно голая, впустив в себя его разбухшее мужское естество. И рычала, рычала, рычала. Правой рукой она оперлась на его грудь, а левой вцепилась в волосы. Белка-служанка изо всех сил тянула их в стороны, стараясь причинить хозяину боль. Гванук же сопротивлялся, не позволяя ей повернуть его голову.
Он хотел смотреть в лицо этой озверевшей девчонки. Ему нравилось видеть ее оскал, смотреть на изгиб тонкой верхней губы, что выгнулась двойной дугой монгольского лука и обнажила мелкие ровные зубки. Беличьи зубки с совсем крошечными клыками… Которыми эта бешеная девчонка любила пользоваться!
Сегодня его служанка не хотела близости. Они почти десятинку времени носились по комнате, она швырялась в него вещами, потом дралась и царапалась, пока они не оказались в постели. Насквозь мокрые из-за местной непрекращающейся духоты. В кровати борьба не прекратилась, Гванук всласть отхлестал свою Белку, пока не позволил, наконец, ей добиться своего и оседлать своего господина. Теперь они оба желали близости. Хотя, злоба ее не стала меньше.
— Ненавижу!..
Ратуфа знала совсем мало слов на тайном языке, и немалая часть из них были ругательствами. Полковника О забавляли ее гневные тирады, лишь изредка он давал девчонке окорот; если та окончательно переставала видеть границы дозволенного… или когда хозяйство в покоях полковника О совсем уже приходило в запустение.
Ему нравилась ее ненависть. Искренняя, идущая от всего сердца. Нравились постельные войны, которые разгоняли кровь и дарили бодрость. Единственное, что его смущало — это тихая песня на незнакомом языке. Та самая, которую девчонка полушепотом напевала над его, как она думала, бесчувственным телом.
Но он никогда не спрашивал ее об этом…
— АААА! — Белка увлеклась настолько, что начала уже выдирать волосы из головы своего господина. — Ах, ты маленькая дрянь!
Он ударил ее в сгиб локтя, служанка с хлюпающим звуком ткнулась острыми грудками в его тело. Гванук быстро высвободился, оказался позади девчонки, ткнул ее головой в тюфяк, прижал сильной рукой и резко вошел.
О, сладостное ощущение господства!..
— Полковник О, из Скалистой гавани…
— Пошли вон!!! — заорал взбешенный Гванук; дверь в испуге едва не выгнулась от его крика.
Дверь. Но не дежурный Головорез в казарме.
— Полковник, сообщение срочное, — слова еще полные такта, но в голосе укоризна.
