Отзыва не последовало. Толяныч сделал первый мощный глоток, прямо здесь, не отходя от кассы. Потом выудил из недр холодильника зачерствевшую шпротину — фу, гадость какая! Судя по всему, прошло не меньше пяти дней. А это еще что такое? А… Братан Тропикл! Вот приятная встреча. И новый круг бытия, стало быть. Но от замешивания коктейля Толяныч решил воздержаться во избежание дальнейшего травматизма, памятуя о прошлом разе. Он решил прихватить бутылку с собой, но подзадержался, осмотрев входную дверь: замок был вырван буквально с мясом, с косяка свисали обрывки проводов.
«Как же я так умудрился?» — несколько раз вопросил себя, глядя на треснувший косяк, и не получил ответа. А может это поможет? — он глотнул Звезды Севера прямо из горлышка. Так, так, так… Напрягся, вспоминая, как попал домой, но вспомнить ничего не удалось. Лишь смутно проступили в памяти два здоровенных братка, одного вроде бы звали Сергей, а второго… Шульц? Точно, Шульц! И вроде бы какая-то девушка… Похоже, выпили… Ага, джин!!!
Через какое-то неопределимое время, шитое пунктиром стонов и матюгов, дверь удалось водворить на место, и даже прикрыть кое-как. Впрочем, расклад предполагает, что никакие двери не удержат гипотетических Мастеров-Кукловодов, если те решат нагрянуть.
Звонок коммуникатора стукнул по уху, но несильно. Толяныч подпрыгнул и замер, напряженно вслушиваясь, что скажет определитель. Предчувствие его не обмануло — номер неизвестен. Кто бы это мог?
Он нехотя снял трубку:
— Привет, братан! Как здоровье? Оклемался?
— Ну в общем да… — Голос казался смутно знакомым.
— Не признал? Это Шульц! — Сказано так, будто кореша навеки.
— А, Шульц… А я-то гадаю, кто это звонит. — С облегчением сказал Толяныч. Надо же! С чего бы это браток объявился? Ну подвез, ну помог, и что? — Я тут слегка еще плаваю. А так ничего. Спасибо.
— Это хорошо, братуха, если в натуре ничего. За дверь-то извини, ключа у тебя не было, вот и пришлось ее маленько того… Уже починил? Ну бывай, как-нибудь заедем к тебе. Привет от Суслика.
Ту-ту-ту…
Ну стало быть, за Суслика! Толяныч глотнул, но вкуса не почувствовал. Надо же, какие-то бандюки, а ты смотри — заботятся, а вот родная милиция…
— Глаз опух, в боку жжет — моя милиция меня бережет. Это жизнь, братан!!! — Громко процитировал он и повалился на Малютку, не выпуская бутылку из рук, дотянулся до определителя и прослушал список входящих звонков. Ни одного знакомого, естественно.
«А все-таки мы им там хорошо дали» — не без гордости подумал Толяныч, но тут же помрачнел от такого уже привычного «мы». Клон по прежнему пребывал в своей виртуальной коме, но ощущение умирания от этого менее реальным не становилось. Вспышка активности в подвале оказалась для Фантика мимолетной.
Чтоб перебороть холодок в груди, Толяныч совершил финальный глоток. Бутылка пересохла.
— Эх, Матрешка-картошка, одна ты у меня осталась. — сказал он и погладил кошкину спину, почесал ее за ухом. — Как, интересно знать, ты здесь оказалась, а?
Девочка тут же замурчала, а Толяныч уставился в потолок и закурил, а потом ему стало все равно. Он послюнявил пальцы и погасил сигарету. Матрена устроилась у него под мышкой — Толяныч ощущал локтем ее тепло.
Он уснул: зеленая равнина обхватила его, сжала со всех сторон, и черные кони носились вокруг… Черные?
— Ур-р-р-я-у-у!!!
Черный силуэт горбится в темноте, лишь горячие угли глаз, и на грудь давит так, что ни вздохнуть, ни… Толяныч рванулся, и почувствовал шершавое прикосновение к щеке — Матрена.
— Фу-у. Ну и напугала ты меня, девочка. — Она лизнула ему руку. Шерсть на загривке неохотно укладывалась под ладонью. — Умница моя, сон охраняешь. Спасибо.
И опять провалился…
В течение ночи кошка будила Толяныча еще раз десять, и наконец под утро он забылся все-таки без всяких видений, а когда проснулся, солнце уже шпарило вовсю, а Матрена требовала жрачки. Его наполняла уверенность, что-то вот-вот должно случиться. Поэтому, выполнив положенные утренние обряды кормление животного, умывание, ну и еще кое-что по мелочи, Толяныч устроился полулежа и принялся ждать. В нем шла какая-то неясная до конца работа, и, казалось, что грядет некое событие, грандиозное? Фатальное? Черт его знает… Впрочем в черта он тоже не верил.
Матрена подошла и уселась напротив, глядя ему прямо в глаза. Тревога в ее взгляде была совсем человеческая.
Время превратилось в липкую патоку. Толяныч не испытывал голода, лишь иногда пил воду, пребывая в полусне-полуяви, и ждал, ждал, но ничего не происходило. Бреда своего он не помнил, лишь иногда казалось, что вот вроде поймался какой-то смысл, вот уже видно его, еще немного и все станет окончательно ясно, но девочка каждый раз с мявом принималась лизать ему лицо, вставала на грудь мягкими лапами, ощутимо теребило за ухо. В общем делала все, чтобы вызвать назад. И ЭТО отступало, и смысл уходил, и Толяныч выныривал в убогую реальность своей двухкомнатной малометражки.
И все повторялось снова и снова…
