— Так вот… Мнение свое она, кстати сказать, потом изменила, втрескалась в меня по самые уши. Прикинь, она была старше аж на тринадцать лет! — Толяныч мечтательно закатил глаза к потолку и тут же откатил назад, а то ведь могут и не вернуться. — Ну да слово — не воробей, вылетит… Сам понимаешь… Кликуха примерзла намертво. Вот с тех пор и повелось — Фант да Фант. Некоторые даже по имени и не знают. Так что валяй, чего уж там. Не стесняйся. Что стряслось-то?
— Пастор в реанимации…
Так.
Первые пару минут Толяныч абсолютно не въезжал в ситуацию, трескучая муть в голове мешала зрению. Мир ненавязчиво двоился, словно сбой коррекции приобрел более глобальный масштаб. Он прижмурил один глаз, наблюдая за Матреной, с обычной тщательностью приводившей себя в порядок в прихожей. Нога ее была вытянута вверх под странным углом.
— Чего он там делает? Запытал мою герцогиню?
— Он умирает. — Лицо Крепышка оставалось совершенно непроницаемым.
— Так… — Матрена принялась за хвост, для верности придерживая его лапой.
Толяныч открыл второй глаз — изображение неожиданно стало четким и контрастным. Он не спеша стал натягивать джинсы, благо валялись они в считанных сантиметрах от малютки. Мысль о трусах почему-то не пришла ему в голову совершенно. И конечно дрожащей рукой застегивая молнию, чуть не прищемил себе самое дорогое. Черт! Теперь-то уж переодеваться поздно. И так сойдет.
— Умирает? Так! — Изображение удвоило контрастность. — Дай-ка, парень, мне сигарету. Там, на подоконнике. И пузырь прихвати. — Водка на солнышке изрядно нагрелась и пробирала аж до исподнего, которого нет, но это даже к лучшему. — Какой сегодня день?
— Понедельник. — Крепышок по прежнему топтался возле малютки, как медведь возле улья. Танька во сне поджала под себя ногу, от чего ее поза стала просто вызывающей.
Толяныч зачем-то вдел ноги в тапки, шаркнув по полу — щчик-щчик — и опустился на стул. Чиркнул зажигалкой — щчик! — некоторое время пялился, пытаясь в ярчайшем солнечном свете углядеть почти прозрачный огонек. Углядел, наклонил сигарету, пыхнул раз-другой и жадно заглотил горькие продукты горения якобы виргинского табака. Солнце прошивало комнату насквозь, играя клубами табачного дыма. Умирает… Еще раз приложился к бутылке, учетверив тем самым контрастность:
— Сядь, не мельтеши. Лучше выпей. — Сашок отказался, помотал головой. Когда?
— Сегодня ночью. На работе.
Толяныч тоже помотал головой, волнами впуская в уши скупые подробности: был один… множественное повреждение внутренних органов… рваные раны, в основном проникающие… разорвано горло… потеря крови почти пятьдесят процентов. Его что, собаки загрызли?!!
— Кто? Кто это может быть?!! Бербер?
— Возможно, что он…
— Пастор звонил Берберу?
— Пока не известно. Говорить он не может — глубокая кома, комп уничтожен, а вместе с ним и данные последних сеансов связи. Сейчас мы выясняем через провайдера. Подопечная пропала…
— А мой эм-дюк?
— Не нашли.
— Ясно… — Ничегошеньки не ясно, но все же Толяныч остался абсолютно спокоен. Обнуление казалось неминуемым, и это ему не нравилось. БЕРБЕР!!! вот что было написано где-то в мысленном пространстве огромными буквами.
Он вскочил, еще не зная, что будет делать, но тело просило действия. Хоть какого.
— Тачка есть? — При этом Толяныч чуть не выбил Крепышку глаз своим носом. Если бы не дикий сушняк, то наверняка бы еще и слюнями забрызгал.
— У подъезда. Там Володя…
— Зови! Быстро! Крот, сучара, подъем!!! — Заорал Толяныч в маленькую комнату, шаря в аптечке в поисках хоть какого стимулятора. Нашел, заглотил и запил водкой — стало совсем хорошо — зашел к Сереге.
Крот оторвал мятую физиономию от подушки:
— Чего орешь, как больной слон? Танька не дала?
— Вставай, дело есть! Ты, помниться, хотел от Бербера работу поиметь… Есть такая маза. Вставай, сучий потрох!
Кротельник нехотя слез с кровати. Обе Танюхи тоже проснулись и пялили заспанные глаза на мечущегося по квартире Толяныча. Он в двух словах поведал Сереге о случившемся.
— А почему ты уверен, что это твой Бобер, тьфу, Бербер?
— Не знаю, вот он — Толяныч кивнул на Крепышка, — говорит, что, возможно, это Бербер. Выясняют. Но я-то чувствую — он это, больше некому. Опять же Пастор говорил, что у них с Бербером… Что у них нелады. Он даже решил тогда, что я от Бербера. А этот черт ведь звонил мне вчера или позавчера… Ну, или когда он там звонил. — Сморщил щеки Толяныч, словно лимон откусил. Во рту было кисло. — Да и всю прошлую неделю трезвонил, пока мы в Параминово прохлаждались.
— А может это не по нашему профилю, а, Фант? Может это их дела? — Крот не выглядел горящим большим желанием, хотя расклад почти как две капли воды повторяет недавнюю ситуацию с Мурзиком, и наверное это заставило Толяныча взбелениться:
— Кой черт их! Рыжая пропала и мой эм-дюк, который я от той старухи получил, тоже. Все в цвет выходит, а значит, следующие — мы с тобой и Леший. Въезжаешь? Рука им нужна! Короче, другой зацепки все равно нет.
