— Каждого пятого жителя он казнил. Кровью умыл окаянный град, а у отпрысков, видать... память отшибло, — Государь сотряс посохом воздух. — И у меня безобразили раз... падальщики проклятые. Усмирил мятеж, да видать мало убил сволочей! Яська Бельцева, сучка противная, запамятовала, небось, как его родителю дерзкому... башку отсекли!
Самодержец перешёл на ор. Турчин сильно перепугался, согнулся хребтом и опустил голову вниз, щёки его залились алой краской.
— А я, сдергоу́мок презренный, сам виноватый. Думал: пущай девка княжит. Родительская кровь должна была ей припомнить, что значит... бунтовать супротив Стольного Града! Оши-ибся... недальновидный...
Государь снова потряс посохом воздух, а потом вдруг раскрыл рот, словно пойманная рыба, и начал шамкать губами. Малиновый подьячий в тревоге поднялся с резного стула.
— Ивашка... беги к Куркину. Пусть ведёт ко мне Никиту Василича... Подыму вороньё разом и накормлю их... кровавой кашицей.
Подьячий кивнул головой и выбежал из Палаты.
— С южных рубежей... крымский петух заклевал меня, а с севера... новгородский медведь осел задом... на мою больную головушку, — Царь пальцами левой руки ухватился за голову.
Коловращение, запах елейный, церковные хо-оры, зелёная митра. Кесарь мутным взором посмотрел на застывшего дубом наместника.
— Митрий… какие вести ещё… про мятеж?
— Прости меня, отец родный. За то, что разгневал тебя погаными событиями, — согнулся в поклоне, приложив десницу к сердцу, Турчин.
Тверской наместник вдруг раздвоился — непорядок. Земля хоть бы и весьма важная, но два управителя — перебор. Поплыли стены Царской Палаты к неведомым брегам. Наместников стало трое, они вертанулись кругом. Что за фортели на высочайшей аудиенции? Белены обожрались? Пред Государем стоите, шлы́нды...
— Отряды боевые сколачивают, — вещал откуда-то сверху один из трёх визитёров, — разумеют мерзавцы: не оставишь ты их хулиганства без отеческого проклятия...
— Двое — вон отседова.
— Ась? — не понял наказа Турчин.
— Вон пошли... двое! — зашипел Государь и разжал пальцы правой руки — посох упал на пол.
Кесарь издал горлом булькающий звук и медленно осел на колени. Турчин опешил... Он сильно спешил в Стольный Град, в лукавой надежде сообщить самодержцу важных известий, помелькать перед его очами, рассчитывая приподняться на стезе государевой службы. Но чтобы Царь перед ним на коленях стоял — настолько далеко его чаяния не доходили.
Что происходит? Влажная капля внезапно воскресла, наду-у-улась, и сызнова обернулась пузырём. Важная капля! Гляди-ка.
Изо рта кесаря пошла мутноватая пенка, глаза вспучились, будто у варёного рака. И только тут до наместника дошло — беда... Самодержец подёргал головой, из его горла снова вырвался наружу булькающий сип, и хозяин русского государства... рухнул на пол Палаты, по соседству со своим Посохом.
Трах! Лопнул пузырь, оросив мерзкой слизью расписные стены той самой Палаты. Кто ты без Государя, горе-наместник Турчин? Не пузырь, не букашка, ни прочая таракашка. Тьфу на тебя. Жил да был дворянин — нет теперь дворянина. Только мокрое место-небытие осталось...
Блевотня вонючая, пакость. Кличьте дворцовых баб: подтереть эту мерзость немедля! Живо!
Коловращение... темнота.
Падение кесаря.
Лихо.
В Царской Палате творилась кутерьма: на полу возлежал Государь, у дверей топтались двое стрельцов-рынд; тверской наместник Дмитрий Турчин крутил головой, стоя на месте.
— Упреждал я, упреждал вас, настырные! Довели Царя до припадка! — голосил над телом Государя постельничий Поклонский, размахивая в гневе кулачёнками.
В Палату вбежали двое подьячих в малиновых кафтанах. Старик Поклонский попёр на дворцовых служивых.
— Лекаря, живо лекаря кличьте! В Немецкую Слободу! Того самого, немца, вострого носом!
Малиновые молодцы резво выскочили из Палаты в коридор через раскрытые двери. Постельничий подобрался ближе к Власти и припал на колени. Старик Поклонский приметил, как изо рта самодержца вытекает мутноватая пенка. Царёва нянька жалостливо всхлипнул и начал вдруг тихонечко подвывать слабеньким голосом, будто старый и никудышный волк, которого отвергла злая и моложавая стая...
А ведь убиенный князь Владимир Бельцев упреждал Государя...
Прошлый новгородский мятеж резво прижали, без проволочек... К концу серпня царские войска успели и разгромить мятежников у берега Елименского озера, и словить мятежного князя-вора.
В начале вересня Владимира Бельцева доставили на двор хором волосте́ля местечка Торжок, здесь находилась ставка Царя. Опричники крестом расстелили на земле две красные дорожки, а в конце одной они поставили самое большое кресло, какое сумели сыскать в хоромах. На дворе творилась муравьиная возня, кто только не мельтешил тут: опричники, государевы стражники, стрельцы в разноцветных кафтанах, псковские и тверские дворяне, дворовая челядь; Юрий Милосельский, князь опричный, куда ж без него...