Казалось, всё он правильно делал сейчас: водил бровями, пыхтел глазами, внушать старался... ан нет. Не Государь он собой, нет ему веры, нет ему подлинного холопского уважения. Дутый какой-то, хлыщавый...
Куркин и Поклонский весьма сдержанно поздоровались с гостем: приложив десницы к сердцу и склонившись в кратких поклонах.
— Поклонский, скажи мне: как здоровие Государя? Дочерь его, моя супружница, — повысил голос Калганов, — зело за родителя убивается при хоромах — мокрая история приключилась.
— Покуда держимся, Фёдор Иванович. Удар подкосил кормильца, но не выкосил до конца. Молимся все, — перекрестился постельничий.
Калганов громко крякнул в ответ и пошёл было в Детинец, минуя вельмож, но вдруг он остановился и развернулся жирной тушкой в пол-оборота.
— Уж больно сдержанно со мной поздоровались оба. Чай хребты не надломили б, в более справном поклоне, ась? — сотряс посохом душный летний воздух важный гостюшка.
— Прости, батюшка.
Поклонский поспешил исправить оплошность. Старичок склонился глубоко в пояс, в самом почтительном поклоне. Молодой Куркин стоял не шелохнувшись. Калганов обжёг главу Дворцового приказа гневным взором. Куркина огнём не возьмёшь — на его красивом дородном лице не дрогнула ни одна жила. Возникла неловкая заминка. Фёдор Иванович всё чего-то ждал от молодого боярина. Тот лишь несколько раз подёргал тёмно-русой бородой, но уподобляться старичку Поклонскому не желал.
Вот так фортель! Ай да Глебушка Куркин, знатный боярин!
Французские дипломанты именовали подобное деяние — демарш. Средний Калганов, как глава Посольского приказа, знал это слово. Его старший брат к сорока годам весьма разбогател жиром, но иноземными словечками не баловал. А и нужно такое счастье природному Государю, Великому Князю Руси, ровне Господа на грешной земле? Жирное тело грядущего самодержца скрылось в недрах государева муравейника, а двое вельмож остались стоять на вершине крыльца.
— Что ты, Глеб Ростиславович? Али должностью не дорожишь?
Глава Дворцового приказа оглянулся: Калгановских гайдуков он не увидел... неподалёку мелькал свой народ: по двору семенил подьячий в малиновом кафтане, шли две бабёнки с корзинами в руках, на страже стояли пара стрельцов в червлёных кафтанах и с бердышами в руках.
— Гнида, падальщик, — Куркин сплюнул вослед Калганову. — Царь наш ещё не помер, а он тут кесарем спечённым... расхаживает.
— Твоя правда, Глебушка, — вздохнул старик Поклонский. — Как же, супружница его тревожится. Вынюхивать заявился, хряк косорылый.
— А ты, выходит... дрожишь за свою должность, Игорь Андреевич? Будешь сему борову порточки стирать, постелю стелить, псом возлежать у покоев. А ножки вскоре... отсохнут твои, — пророчествовал молодой и презлой вельможа. — Таскать обжоре взвары для облегченья страданий чрева — опасное удовольствие.
Игорь Поклонский поначалу хотел ответить Куркину в духе того, что он тоже не самый худой телом боярин (хотя, разумеется, и не столь жирный боров, как старший Калганов); что большая дородность на Руси никогда грехом не являлась, ни-ко-гда, но постельничий лишь вздохнул и также смачно харкнул на белые камни царёва крыльца; именно туда, где ещё не остыл след нежданного гостя...
“Как мужик лежит холодный, накрыт белым полотном. Злобы он не думает, лихо не деет, лежит... не бдеет, глаза свои не раскрывает, рта он не разевает... Пресвятая Богородица, оборони ты нас от вора-мздоимца, от премерзкого лихоимца: горочкой крутой, студёной рекой, ой-ой-ой, лесом тёмным оборони. Спаси! Ангелы-хранители на дверях. Аминь”.
В подклётной палате Фёдора Калганова сидели за палисандровым столом браты: Матвей Иванович и Еремей Иванович. Глава Посольского приказа сидел за хозяйским местом и балагурил ятаганом, сотрясая острым клинком спёртый воздух. Младший братец с неудовольствием наблюдал эти забавы. Потом он уставился на полыхающие огнём свечи, тяжко вздохнул и перевёл взор на кабанье рыло, пристроенное в стене. Где-то под клыками зверя в недрах багряного шёлка спряталась ручка от дверцы, которая вела в заветную пещеру хозяина подклёта...
— Матвей Иванович, будет тебе, — заскулил Еремей. — Итак сидим тут, как у чёрта на именинах. Ещё ты... кинжалом балуешь.
— Нежная у тебя душёнка, — покосился на младшего брата Матвей, продолжая шалить ятаганом. — Тебе не Торговый приказ в руки брать, а Святейшего упыря бы сменить на посту, ась?
— Негоже про Митрополита сказывать, — перекрестился Еремей, — столь непочтительно. Человек Божий он!
— Человек Бо-о-ожий! — усмехнулся глава Посольского приказа. — Этот святой отец по нам... топоры точит.
Матвей Калганов оставил кунштюки с ятаганом, и вонзил оружие в ножны за пояс.
— Он есмь — ворог наш!
— Он есмь — Митрополит Всероссийский...
— Ворог он! Спорить будешь? — навострил клюв ястреб Матвей.
Еремей Иванович покорно склонил голову и поджал перёнковые ухи. Пикироваться со старшим братом — не по старине.
— Кончили разговор — ладушки. Ты, Еремейка — чернец по натуре. В монастыре бы тебе проживать да молиться. Фёдор горазд только мзду в мошну накладывать. Бестолковый, как тетерев.