К горлу крестьянки подкатывал ком, её красивое лицо исказилось гримасой отчаяния. Евстрат стоял спиной к Лукерье и не видел страстей, что заиграли в светло-зелёных глазах полюбовницы молодого барина яркими вспышками.
— Ты-ы.. черть хромоногий, — прохрипела крестьянка и подошла ближе к повозке.
Холопка вытянула из сена рыжеватенький хват от косы-литовки и замахнулась им. Из глаз её брызнули слёзы и потекли по щекам тонкими ручейками. Евстрат не испугался, а скорее подивился.
Внезапно мужик всё сразумел. В его нутре колыхнулась жалость. Её краса — её крест. Много ли ладных девок крестьянских сумели отказать напору хозяина? Откажешь — и как потом жить? Ещё и староста-войт на такую насядет коршуном-демоном: не вздумай, мол, барина прогневить. Родители, зачастую, зело радовались, когда их красавицу-девку хозяин топтал: случай выделиться среди чёрной массы, а значит и лишний кус хлеба будет, да и мясца, небось, перепадёт, так как по барщине станется сговориться легко — заполучить лишок дней для своих животов. А у Лушки и родители сгинули во время чумного нашествия... девка совсем без защитников оказалась — и такая краса...
— Положь хват, Лушенька. Сыщу я твою Степаниду... не тревожься, пригожая бабонька. Только я не к завтрему... возвернусь сюды.
— Благодарствую... дядь Евстратий...
Рыжеватый хват шмякнулся в сено, и Лукерья побрела к околице. Небось, сядет она на бережке ручья, во-о-н за тем перелеском. Студёной водой смочит вежды, напьётся до коликов в горле, до хвори глотошной.
А Митрий Батыршин вернулся опечаленный. Он поведал хозяину о закавыке: расщелина в дубе располагалась зело высоко, с агромадным трудом ему удалось туда вскарабкаться и вложить мешок с письмецом. Яков Данилович принял решение — другой раз отправить к Николиной церкви долговязого Терёшку. Митька пожалился хозяину на недосып (на постоялом дворе ему не дали поспать хмельные торгаши из Пскова. Всю ночь горланили песни и трижды будили, распроклятущие, приглашая к гулянке). Батыршин ушёл в конюшню и забрался на стог сена, с утра добротно примятый телами хозяев...
Конопатый ухарь солгал барину: хмельные торгаши из Пскова были на постоялом дворе, но спать они завалились ещё до полуночи и вовсе не будили его... Митька утром должен был заглянуть на Грачёв рынок — сговорились встретиться там с Лукерьей по поводу её обучения грамоте. Однако ещё за день до встречи, он весь истерзался страстями. У холопа никак не выходил из ума тот разговор с девкой, когда бусы дарил...
Ядовитые и дорогущие камни, раконит этот самый, наверняка ей поднёс... молодой князь Милосельский. А значитца… знатный жеребец, как испить дать, потоптал её от души. Небось... до сих пор топчет. Ничего удивительного: девка-краса, хозяин — вожак чёрных воронов и полный властелин всех своих холопских душ. Перед очами Батыршина проплыл золотисто-ореховый сарафан Лукерьи. Припомнились её гладкие белые рученьки, не по-крестьянски чистые; скользкие глаза холопов князей, их ухмылки, егда спрашивал у них про ладную бабочку...
Митрий Батыршин вчерась также принял одно решение: пущай мы и холопы чёрные, а честь имеем. Не поеду на Грачёв рынок! А сейчас он ворочался на сене, страдал душой и клял себя словами последними: “Да заглянул бы на Грачёвку... Хоть на очи её светло-зелёные аще поглядеть, эх-ма, не́смысель я конопатый”. Страдания катились валами...
“Мамо́шка, безсоро́мная баба, гульня́ поганая, шлёнда она, пле́ха”, — бичевал Лукерью влюблённый... Потом он зубами кусал ладони, будто наказывал себя за оскорбление зазнобы.
“Ветрогонка вздорная, дурка, лоха́ нечестивая, пыня раздутая…” — сбавил обороты Митрий Батыршин и тихонечко застонал...
Страдалец неприкаянный, ветролов...
А уже к вечеру конопатый холоп осознал: он полюбил Лукерью ещё сильнее. Сейчас ему казалось, что поганый князь явно сильничал девку, к овину её прижал — не отвертеться. Сердце хваталось от жалости. Она ить подобная сирота-сиротинушка, как и сам Митрий... только женского роду. Некому её защитить было, егда барин вцепился в её титёшки...
“Сдергоу́мок я шалопутный. Отчего не поскакал на Грачёв рынок?” — сокрушался Митяй и по его щеке побежала скупая холопья слеза...
Калёным железом прижгите рану сердечную! Браги ядрёной ковш дайте, хребет обласкайте плетьми колючими!!
Зря Митяй развёл в хозяйской конюшне мокрую историю. Сегодня утром Лукерья Звонкая также не появилась на Грачёвом рынке, напрочь забыв о договорённости с холопом придворного кравчего...
Батыршин провалился в полузабытье, ворочаясь на сене. Внезапно смерду припомнилось давнишнее виденье... Холоп рад был пощекотать струны опечаленной души, хоть отвлечься ему от воспоминаний по этой Лушке.