Андрон Силантьев давно знал Никифора Колодина. Переубеждать и спорить с вожаком — безнадёга. Одна надежда имелась — старшой сотник терзался, как и он сам, сомнениями. А Колодин оказался в таком вопросе — кремень, как затвор пищального ружья.
— Решению приняли — действуем. Ждём в гости Калгановых, да и с Лихим дружком пора... встретиться бы и высочайшия смотрины устроить. Бывай, Андроша. Карман шире держи, скоро золота туда снова прибудет.
На том и расстались — амба.
Стрелецкая слобода — дел маета, святая обитель — тоже повитель...
— Ежели ещё им в придачу варяги прибудут — совсем худо дело, — молвил Никита Милосельский, словно до сих пор оправдывался перед Боярским Советом. — У меня на столе подмётное письмо лежит. Доброхот из новгородской земли сообщает: сговорились с варягами.
Только глава Опричнины расположился сейчас не на лавке Думной Палаты, а на резном стуле в келье Святейшего Митрополита. Рядом с отпрыском сидел, свесив книзу крючковатый нос, Василий Юрьевич.
— А я так скажу: Калгановы — подсобили новгородцам золотишком, — предположил владыка. — То-то у мятежников: и на пушкарей-немчинов нашлись монеты, и на варягов.
— Своё вернули, — усталым голосом сказал глава Сыскного приказа. — Что Федька Косой высосал из новгородцев за последние два года — то и возместил им.
— Да больше он высосал... чем возместил, — произнёс Митрополит. — Ну да ладно, будет чужие монеты считать нам.
— Мне на стол ещё одна бумага легла давеча, — усмехнулся в русую бородку глава Опричнины. — Постельничий Игорь Поклонский словил у стен Царской Палаты нашего человечка — подьячего Тимофея Курицына. Ту шино́ру, что в уху зелья плеснул. Пишет: не иначе, нюхач иноземный. Уж ты, мол, дознайся, Никита Васильевич.
— Ах ты, тетёха Курицын, червяк бестолковый, — заворчал Василий Милосельский.
— Бумагу сохрани. Трон осилишь — донос в дело пойдёт. Подьячего на дыбу — и чтоб не встал с неё, ясен наказ? Много лишнего знает.
Глава Опричнины кивнул головой в ответ.
— Что же вы, князья благородные, ястребиные носы то повесили?
— Худо дело, — молвил Василий Юрьевич. — Царь состряпал бумагу на новгородский поход.
— Не беда.
— Ой ли, Святейший? — озадачился глава Сыскного приказа. — Воля кесаря — непреложный закон.
— Кесарь — считай, не жилец уже. Другой раз прижмут бояре — на меня ссылайтесь. Митрополит, мол, благословления не даёт. Пущай едут ко мне с разговорами — побеседуем. Скажи лучше мне, княже сыскной: как слушки про подлые намеренья Калгановых, утвердились в умах черни посадской?
— Закипает водичка...
— Молодцом, — покивал светло-серым клобуком Митрополит. — Яков Данилович объявился в Детинце?
— Объявился.
— Напомни: как звать нашего подьячего, на которого постельничий донос накропал?
— Тимофейка Курицын.
— Пущай зорко следит за кравчим в Детинце: где ходит наш друг, с кем разговаривает. Ясен наказ?
— Поговорю с ним, — качнул головой Василий Милосельский.
— И передай разине: чтобы осторожней шино́рил!
— Передам.
— Святейший отец, — подал голос Никита Васильевич, — червь меня точит, не отпускает: у меня на руках — указ Государя. А я — дурнем сижу на стуле. Не по боярской чести́ так.
— Да уж, князья Милосельские. Вижу я: уши ваши горят после сечи на Боярском Совете. А из наших только Гаврила Волынов дрался — хвала ему. А вы, княжики... хвосты поджали. То не сражение было — младенцев побитие.
— Не по годам мне — ваньку валять, — насупился князь Василий.
— А мне — не по должности, — добавил глава Опричнины.
— Опричное войско — нельзя отпускать от себя!
— Так у нас нынче — стремянные сотники в друзьях-товарищах, — произнёс Василий Юрьевич.
— Княже сыскной, — сузил глаза Митрополит Всероссийский, — ты полностью в ваших новых друзьях уверенный, ась?
— Как сказать, — потерялся глава Сыскного приказа.
— Как думаешь — так и сказывай.
— Скажу так, Святейший: на нас с сыном — указ Царя валуном давит. А указ сей — правильный. Никите скоро — на Трон заступать. Затянем мы с подавлением новгородского мятежа — потом руки отсохнут... выгребать сию яму... пахучую.
Поворот! Мелочный душонкой глава Сыскного приказа, трусоватый и не великий умишком Василий Милосельский, по разумению владыки; мокрохвостая курица, по разумению хворого самодержца; в данный час молвил дело...
— Значит, князья Милосельские... пришло время для решительного удара, — заключил Митрополит. — Воистину!
Громогласно говорил владыка, разгонял чертей. А они, лукавые, всё одно здесь прятались, за икону схоронились. Хвост торчит. Глядите!
Настал тот самый час. Булькнула водица, буруны вспенились...
— Господи... прости и помилуй, — догадался Василий Юрьевич и три раза осенил личность знамением на Образ Спасителя.
— Перо и бумагу бери, княже сыскной, — приказал Митрополит. — Пора писать кравчему... цидулку заветную. Дело свершится — и забудут с той канители все про новгородское окаянство. Трон осилим — дождёмся Стрелецкое войско — покараем мятежников.
Глава Сыскного приказа знал толк в бумагах. Поэтому он возразил:
— Такие указы... на бумагах не пишут. Пёс его ведает: где всплывёт потом эта цидулка.