— А вот они — спать завалятся, — боярыня потрясла смарагдовыми камушками. — Времени мало, муж. Сотникам на словах передашь, чтобы звали в гости Калгановых. Давай решать закавыку — приказ лисов.
— Уже всё придумал, милая.
— Рассказывай.
Нынче супруги будто обменялись ртами и головами. Говорил более Яков Данилович, а Марфа Михайловна слушала...
К полуночи ряженый смердом боярин в сопровождении конопатого холопа снова подъехал к нужным воротам, где их уже ожидали. Памятуя о прошлом кровавом приключении на обратной дороге от Стрелецкой слободы, Яков Данилович не стал мудрить лишнего, а вонзил в ножны дар томящегося ныне в опричном остроге тестя (саблю-шамшир), и поскакал на своём воронке по дороге, Митяй — сзади. На тёмно-фиалковом небе сверкал полный месяц-кругляш. Что за окаянство проклятое: недалече от Стрелецкой слободы на путников снова напали лихие людишки. Три татя-оборванца швырнули на авось под копыта воронка бревно, а потом сами вынырнули из-за оврагов. Яков Данилович мигом оценил неприятелей. Горе-налётчики: в руках троицы — одни вилы и два ножа, лядащие глазки — как у зайцев, хребты — согбенные.
Ряженый боярин усмехнулся в накладную седую бороду, спрыгнул с коня, вынул из ножен саблю-шамшир, присел в стойку и лихо крутанул оружием над головой, а потом попёр на горе-татей. Вилы упали в пыль, троица неудачливых разбойников драпанула к лесочку, сверкая пятками. Не свезло им с жертвой. Тати оценили зловещий круг сабли над головой. Такой удалец сам кому хошь башку свернёт.
— Эге гей, улю-лю, ушастые! — поглумился над горе-разбойниками Митрий Батыршин. — Яков Данилович, что за оказия? Как к служилым в гости — так разбойный люд норовит бочка пощипать, а-ха-ха.
— Скачем, Митяй, — барин запрыгнул в седло и дал воронку шпор.
Хозяйственное помещение освещалось серебряным подсвечником. У стены — десять тростей с заострёнными наконечниками и с бахромой багряной расцветки. Стволы овивались золотисто-червлёной материей, в тон летним кафтанам служилых людей. Сами сотники — сидят за двумя столами. Напротив них присел важный гость — ряженый боярин.
— Калгановы созрели, служилые. Зовите их в гости. Да поживее бы, времечко дорого.
— Добро, Яков Данилович, — прохрипел вожак Никифор Колодин. — Объегорили князей — объегорим и татарву. Уговор помним с тобой, не сумлевайся, боярин.
Сотники нынче смотрели на гостя по-особенному, оценивающе. Они будто в лавке у торгаша ткань себе выбирали: скользили глазами по лику царёва кравчего, буравили зенками его накладную седую бороду; по телу кравчего таскали некую незримую линейку, вымеряли, приценивались к нему, как к дорогому, но весьма качественному товару. Яков Данилович с мужественным хладнокровием держал осаду суровых служилых взоров. Ешьте меня, мол, стрельцы. Вот он я перед вами сижу, какой есть: худой телом и происхождением, разумом — богатый, очи — васильковые, когда-то давно — лучистые, искрились аж синеватыми переливами. Нынче же — будто студёной ключевой водой их разбавил кто...
Никифор Колодин порешил про себя: “Откашляюсь, а потом начну с болярином тот самый разговор“. Ком застрял в суровой глотке сотника — царёв кравчий заговорил первым:
— Ещё весточка, сотники. Вскоре поступит указ вам — об усиленной охране Детинца. Обложите пикетами все щели Дворца! Чтобы без вашего ведома ни одна мышь не прошмыгнула в Детинце!
Никифор Колодин оценил тон боярина — тот говорил с сотниками, как тысяцкий. Нет, держи выше — как сам воевода стрелецкого войска.
— Кто указ даст? — осведомился стремянной вожак.
— Голова Дворцового приказа — Глеб Ростиславович Куркин. Он — товарищ мой верный, ему можем верить.
— Добро, Яков Данилович. А через чего охрану требуется усилить? Али есть основания сурьёзные для дотошного караула?
Смирись, воложанин. Ты ещё — кравчий, а не господин стрелецкого войска. Беспрекословия требуется заслужить, боярин незнатный.
— Не доверяют мне... Милосельские. Сердцем чую: сразумели лисы, что наказ их подлый не выполню я... никогда. Наверняка, сыскали другого проныру для богомерзкого поступка. У покоев Государя — тройной караул держите, сотники стремянные! Ни одной подозрительной рожи не смеет войти к самодержцу!
— Сразумели тебя, Яков Данилович, — помолчав, ответил Никифор Колодин, и обвёл суровым взором товарищей. — Исполним приказ твой в строгости. Не сумлевайся, боярин.
— Благодарю вас с сердечностью, сотники.
— Яков Данилович, ещё разговор, — молвил вожак. — Припомнить желаем твои же слова: на Трон бы нам посадить такого вельможу... чтобы и мыслишки он не держал в голове: обижать служилых людей законными преимуществами, так?
— Слово моё — прежнее.
— При таком случае́, — усмехнулся в огненно-рыжую бороду вожак стремянных стрельцов, — может и неспроста тебе Господом дадены... очи василисковые, ась?
— Может и так, — улыбнулся Лихой.
— Тогда слушай меня, Яков Данилович. За нас не тревожься, боярин. Час настанет — мы всё сделаем, как полагается. Но и ты подсоби нам.
— Слушаю тебя, Никифор Кузьмич.