— Гойда! — рявкнул проезжающий на вороном коне старшина.
— Гойда, гойда, гойда! — откликнулись рядовые бойцы.
— Гойда будем вам, вороньё окаянное. Дорожки ухабистой да сечи лютой, — цедил сквозь зубы Егорша-ремесленник. — Не подавитесь там пирожком новгородским, козлятушки.
— Не жалуешь вороньё, Егорка? — усмехнулся Фадей.
— Отца моего казнили ни за что, аспиды. Я себе слово дал: за живот родителя — заберу один живот кромешника, вот узришь...
— Тише, чумной, донесут, — нахмурился Фадей.
— Слыхали, православные? — заговорил третий посадский мужик. — На Грачёвке вчерась сказывали: в подмогу новгородцам варяги движутся огромадною силою.
— Коли так... надолго застрянут в северных болотах враны поганые, — поддержал беседу ещё один ремесленник.
— Шайтан с ними, пущай скачут себе. Нам бы калгановское отродье за выи потрогать. Замордовал нас Федька Косой поборами, как жить?
— Бают: у косорылого в хоромах цельная пещера отрыта, размером — с царёв Детинец. Золотишко туды набивает.
— Набить бы ему глотку этими червонцами...
— Набьём, дай времечка...
Скачущий мимо сплетников на сером жеребце опричный старшина услыхал обрывок разговора ремесленников, дёрнул поводьями, съехал в сторону, едва не потревожив туловищем жеребца посадский люд.
— Геть с дороги, болтливые курицы!
— Дороги тебе мало, старшой?
Старшина погрозил нагайкой ремесленникам и поскакал на скакуне далее — к новгородской земле. Егорша склонил хребет, схватил с земли кобылью лепёшку, размахнулся рукой...
— Оставь, — схватил его за предплечье Фадей, — успеется.
Опричные прапоры развивались на знойном ветру двумя вострыми наконечниками, надвигался вечер, на неспокойную новгородскую землю надвигалось Опричное воинство при поддержке дружины государевых стражников.
От Варяжского моря надвигался на Великий Новгород отряд умелых бойцов-варягов, под предводительством князя Рогерда...
На Опричном Дворе остался небольшой отряд в двести сабель, при четверых старшинах, как личная хуардия князя Никиты Милосельского. В здешней темнице томился арестованный глава Аптекарского приказа, о личности которого многие охотники до Престола уже успели позабыть. А боярина, не первый день, как заперли в темницу. Благо кормили и на дыбе не держали, и на том хвала Богу.
Никита Милосельский прибыл в свои владения и вывел на задний двор всех четырёх старшин.
— Полукружком становись!
Старшины исполнили волю начальника. У двоих из них в руках были полыхающие факелы. В злых голубых глазах князя плясали рудожёлтые огонёчки. Одним из старшин с пла́менником в деснице оказался Семён Коптилин, друг юности боярина Лихого. Заматерел воложанский карась Сенька, загрубел кожей на лице, раздобрел телом. Только глаза остались прежние: влажные, округлые, как у молодого телка. На груди: золотистые и малиновые позументы. Возмужал Сенька Коптилин — святая правда.
— Ушло воинство? — спросил князь, обратясь взором к старшине Евлампию Телегину.
— Всё слава Богу, Никита Васильевич, — ответил востроносый и зело жилистый телом Телегин.
— Господь в помощь нашему христолюбивому войску, — осенил себя двумя перстами глава Опричнины.
Старшины перекрестились следом за начальником.
— Царь ноне при смерти. Сеча за Престол разворачивается. Аз есмь — за Трон биться стану. Молвите мне ребятушки: готовы ли вы живота не жалеть... за начальника своего?
— Умрём за тебя, Государь наш, Никита Васильевич! — выкрикнул Телегин и первым упал на колени.
Следом за ним рухнули на колени остальные трое старшин.
— Готовы крест целовать? — вопросил молодой князь.
Старшины вытянули наружу распятия и дали крестное целование Никите Милосельскому, присягая на верное служение. Глава Опричнины сбросил с тела чёрный кафтан, задрал рукав рубахи... вытянул из ножен кинжал, ощерил рот, припомнил лик зазнобы Лукерьи, а потом... полоснул себя кинжалом-квилоном по левой руке.
— Гойда, мои орлы. Я первый умру за вас.
На землю Опричного Двора закапала багряная кровь. К начальнику и старшинам подбежал молоденький опричник. Он увидел благородную кровь, тонкой ниткой сочащуюся с руки князя и обомлел... Князь Никита будто не замечал молодого бойца. Он следил за тем, как кровь поливала землю его Двора, наслаждался болью, купался в ней, навсегда вытесняя из разума красивое лицо Лушки, её горячее тело и ласковые руки чёрной простолюдинки...
— Чего тебе, Артамошка? — строгим голосом обратился к юнцу старшина Телегин.
— Н-никит Васильевич, б-беда у нас... п-приключилась! — доложил молодой опричник, волнуясь и заикаясь. — Б-боярин Сидякин в темнице… с-скончался.
— Чего? — спросил князь, отрезвев от шальных дум.
— Сидякин п-помер.
— Удавили, черти? — рявкнул глава Опричнины. — Кто повелел?
— Да ты что, Н-никит Васильевич. Не давил никто. С-сам околел.
— Как случилось такое? Он хворал что ль?
— С утра был живой и з-здоровый. А на ве́черю Гришка Щеглов ему похлёбку понёс... холодный л-лежит на л-лавке.
— Ну и пёс с ним, с лекарственником, — произнёс князь, захлопнув рану ладонью. — Другого сыщем воеводу на Аптекарский приказ. Неси материю, руку перевязать.
Артамошка-заика убежал прочь.
— Встать всем.