— Ежели дело с места... не сдвинется — государство останется без наследника. В Разрядном приказе… фолиант “Родословец” лежит.
Святейший прекратил перебирать пальцами чётки-вервицу.
— Откройте вторую страницу... Какая фамилия расположилась следом за Рориховичами?
— Князья Милосельские, — с гордостью забасил Юрий Васильевич.
— Далее… какие фамилии?
Юрий нахмурил лоб и в задумчивости повернул голову к сыну.
— Князья Шумские, после, гм... князья Черкасовы, — ответил на вопрос Митрополита Василий Юрьевич.
— И нету боле князей на Руси, — подытожил владыка. — Черкасовы и Шумские где сидят ныне?
— В Печорах у литовской границы, — молвил Юрий Васильевич.
— Вот и пущай там торчат в опале. Поругались с Царём — и ладно.
Святейший владыка отошёл от Юрия Милосельского, миновал его сына Василия, и остановился возле юнца Никиты.
— Василий и Юрий, — заговорил Митрополит, — вы есмь — старики никчёмные. Вот он — юный корень князей Милосельских. За этим корнем — грядущее. Воистину! Ясно вам, бояре презнатные?
— Несомненно, владыка, — улыбнулся дед Юрий.
— Парня женить пора, — властным тоном произнёс Митрополит. — Отец Василий, встречался ли ты с Родионом Пушко́вым?
— Ударили по рукам, — ответил Василий Юрьевич.
— Ну и хвала Господу, — осенил Никиту знамением Митрополит.
Отец и сын Милосельские перекрестились следом, а внук Никита вдруг проявил характер.
— Погодите, отцы! — молвил князь, за которым стояло грядущее. — Моё мнение о свадебке не спросили вы, так?
— А каково твоё мнение, Никита Васильевич? — слегка раздвинул уста в улыбке грозный Митрополит.
— А моё слово, Святейший, таким будет... Девка Настасья Пушкова мне не мила, не глянулась она моей личности — и хоть тресни меня ты!
— Угомонись, раскрасавец ты наш, — нахмурился владыка.
— А и треснул бы ты его по башке, а, Святейший? — подал голос дед Юрий. — Сыскалась тут личность сопливая, поглядите-ка.
Митрополит подошёл к юному князю и легонько треснул его своим серебряным крестом по русому чубу…
Зря Яков Лихой обмолвился тогда в колымаге про звезду-комиду. На Стольный Град со стороны Смоленска надвигалась страшная напасть — чума. Зараза всласть погуляла по центровым европейским странам, докатилась до Речи Польской, Великого княжества Литвы, Шведской Короны, и приготовилась к решающему штурму Российского Царства...
По горнице размеренным шагом ходил, заложив руки за спину, глава Аптекарского приказа — Михаил Борисович Сидякин. Боярин был какой-то невсамделишный: среднего роста, стройного телосложения, аккуратная бородка клином, взгляд не надменный... а малость сердитый. На голове вельможи находился синий колпак с кисточкой, стан облегал удлинённый литовский кафтан-йокула из красной парчи, расклешённый ниже пояса.
Ближе к дверям горницы стояла, плотно соединив у пояса пальцы в сцепке, боярская дочь — Марфа Михайловна Сидякина. Девица была облачена в сарафан брусничного цвета, в густых рыжеватых локонах на голове разместились зелёные ленты.
— Уж на что я — широких взоров боярин, но и моему терпению приходит конец, Марфуша. Перечислю тебе, дочь любезная, фамилии, коим ты, жестокосердная, отказать соизволила: Галицыны, Голиковы, Белозерские, Долгорукины.
Михаил Борисович остановился посередине горницы и сердито посмотрел на младшую дочь. Упрямица, сжав сочные губы, смотрела в угол помещения и молча слушала отцовские речи.
— Кал-га-новы, — растягивая слога фамилии проговорил боярин. Последние — зело возвысились ныне. Иван Фёдорович Калганов — один из ближайших вельмож у Царя, его сродственник.
Сидякину хватало забот и на службе: на первопрестольный Град накатывала чёрной волной проклятущая чума, знать тревожилась, в окрестных деревеньках пошли первые массовые похороны... А тут ещё дочь взъерепенилась. В её годы старшая сестра Елена Михайловна уже родила первую девку от Леонтия Хаванова, сына стрелецкого тысяцкого и дьяка Стрелецкого же приказа.
— Ну чем тебе женишки то не угодили? Из пятерых сих, положим, один соискатель был скверный, Кирилл Голиков, будто припадошный с виду. Но остальные то, дочь моя? Андрей Белозерский — чем не орёл? А Матвей Калганов? Высок ростом, статен! Рассуждения здравые.
— Лошадиная физиономия, — невозмутимо молвила дочь.
— Чего ещё? Как говоришь?
— Лошадиная морда, — дерзко произнесла Марфа Михайловна. — Так яснее, батюшка родный?
— Чем тебе его физиономия не угодила, дочь строптивая?
— Матвей Иванович — неглупый боярин, рассуждениями и мне глянулся. Только вообразила я, как супруг такой... ласкать да голубить меня примется... извини, батюшка, от смеха не удержалась.
Михайла Сидякин приблизился к окну и глянул наружу: по двору его имения холоп выгуливал жеребца гнедой масти.
В монастыре нахохочешься, девонька...
Святым огнём излечим...
— Я есть — родовитый боярин, Марфа Михайловна. И в руках у меня на управе покуда — приказ Аптекарский. Не самый важный приказ, но и не самый последний в Отечестве.
Сидякин помолчал малость времени, а потом продолжил речь. Его голос постепенно наливался булатной твёрдостью: