Намечалась широкая свадьба Данилы Мстиславовича и Авдотьи Карповны... Но тут по окрестностям пополз слушок, дескать: “Ванька Муравин готовит пакость на предстоящих гуляниях, будет мстить за позор...” Старики Мстиславий Лихой и Карп Дроздов собрали совет и сыскали выход из непростой ситуации. Не поскупились отцы, скинулись золотом и пригласили на свадебку местного воеводу — самого Гаврилу Петровича Лопухова. Гуляния удались на славу: ни сучков тебе, ни иных задоринок. Не посмел Ванюшка бузу сотворить. Слишком важная птица пировала на свадьбе. Охрану знатного воеводы завсегда обеспечивал цельный отряд государевых стражников — попробуй тут побузи. Ха!
Через месяц новоиспечённый муженёк Данила Лихой возвращался с нижеславльской ярмарки. На обратном пути помещик остановился в придорожной корчме, перекусить да винца выпить, где и столкнулся нос к носу с уже порядком захмелевшим Муравиным-младшим. Ванька по внешнему виду до сих пор существовал в диком запое. Совсем потерял личность молодой дворянин, словом, расхлябался горюн-горемыка да распоясался... Видать, крепко он втрескался на смотринах в девицу Авдотью и внезапный отказ ему от семейства Дроздовых стал для него тяжким ударом. Ванька набросился на недруга, но Данила себя в обиду давать не привык и в момент расквасил в кровь пьяную харю Муравина. Бузотёр вскочил на ноги, явно желая продолжить баталию. Однако в корчме трапезничала компания государевых стражников, которые прекратили пьяные безобразия и взашей вытолкали хандры́гу на двор.
Ванька напоследок разродился угрозой:
— Попомнишь меня, Данилка, рожа твоя блядская! Устрою я тебе жаркую встречу однажды, обещаюсь!
Данила Мстиславович расхохотался в ответ...
Через год Авдотья Карповна Лихая принесла мужу первенца Якова. Мальчонка, наследник — всегда счастье для помещика-дворянина. Как мальцу годик стукнул, Авдотья Карповна захворала, при смерти лежала, но одолела-таки болезнь. Однако же высокую цену заплатила барыня за перенесенную хворобу — не могла более родить супругу детей. Данила Мстиславович не сильно горевал по такому поводу: продолжатель рода имеется и на том слава Господу.
А пьяница и буслай Ванька Муравин сгинул куда-то. Последний раз видели его в той самой придорожной корчме в компании каких-то подозрительных и незнакомых людишек... Спустя два года у донских раздоров объявилась шайка разбойников во главе с неким атаманом Ванькой Дышло. Та́ти щипали помаленьку торгашей, совершали дерзкие налёты на амбары, деяли прочие хулиганства. Потом шайка ушла куда-то на север, стала чинить больше грабежей и разбоев, пустила первую кровь...
А в семействе Лихих тем временем подрастал бойкий малец Яков, пригожим ликом и васильковыми глазами — вылитый батюшка. Грамоте отрока учил псаломщик и писец Ануфрий. Он и поведал родителю, что Яков Данилович разумом вышел остропонятливый, головушка светлая, на лету всё цепко хватает, орлёнок, новых учений жаждет. Данила стал всерьёз раздумывать над советом дьячка: отправить сынка получать более широкие знания в Святокаламский монастырь — в Нижеславль. Уже игумену отписал, ожидал ответа святого отца. Но вместо монастыря помещику пришлось везти сына в иное место...
Однажды утром отпрыск принялся канючить: в животе, мол, боли тягучие. К полудню малец совсем сдал: личико посинело, то стонет, то криком заливается. Матушка с няньками сбились с ног, но помочь ничем не могли: сынок стонал и кричал всё громче.
Днем в имение прибыл псаломщик и писец Ануфрий. Данила уже отправил пятёрку гайдуков за лекарем в град Нижеславль. Дьячок отвёл помещика в укромное место и, пряча глаза, заговорил:
— Данила Мстиславович, плохо дело, гм… Гайдукам твоим далече скакать... могут не поспеть. Сынка спасать требуется. Живот ему крутит, жила пошла — не иначе.
— Зачем ты мне душу рвёшь, Ануфрий? — зашёлся криком Данила. — Чего делать то, дееть что, спрашиваю, писарь ты горемычный!
— Знаю, чего вершить, только сие Господу Богу… не вполне угодно. Но коли во главу ставить здоровие невинного отрока…
— Сказывай, ну.
Данила схватил мямлю за грудки и испепелил его яркой вспышкой васильковых глаз, переполненных злой решимостью.
— Нехорошо, Данила Мстиславич, м-м, недостойно, — заартачился священнослужитель и попытался вырваться из цепкой хватки Данилы.
Только куда ему, писцу тщедушному, вырваться из рук помещика Лихого! Смехота, да и только.
— Живо сказывай. Душу выну.
— Ведунья, бабка-ведунья есть, шепчет, за-заговаривает.
— Нет у нас рядом знахарок! Врёшь ты, псаломщик Ануфрий, лябзя́ поганая, — едва не порвал чёрный ворот подрясника Данила.
— Есть же, есть одна бабка, Данила Мстиславович! Простой люд в окрестностях надо лучше знать, а не только сидеть бирюком в имении.
Колкость дьячка привела помещика в чувство — дворянин ослабил железную хватку рук. А мог бы и придушить его всмерть.
— Где она есть?
— Скажу я! Только ослобони ты меня, Данила Мстиславич. Материя добрая, порвёшь, недостойное поведение, ну.