Оха́верница сотворила кукиш и поднесла своё произведение к носу Якова Даниловича.
— У меня жаних имется, понял, тетеря?
Яков смутился от таких речей и опустил глаза в землю.
— Не́мый ты что ль? Али Перуном шарахну́тый?
Ульяна расхохоталась и снова побежала к речке. Парни и девушки, стоявшие в воде, затянули песню:
Дворянин с грустью побрёл назад: к сосне, где лежал его скарб...
“Навроде все — русские люди. А пропасть меж нами — агромадная. Что за незадача: рта не могу раскрыть, опасаюсь… А чего опасаюсь? Что поколотят, сбегут?”
Яков Данилович сидел на берегу, что Алёнушка, и с некой светлой печалью глядел на подрагивающие блики воды. Рядом с кромешником лежал на земле его скарб горочкой. Вдалеке виднелись всполохи костра. До ушей парня доносился негромкий гомон гуляющих. Яков узрел, как на берег, неподалёку от него, приземлился крупный чёрный ворон с яркими рудожёлтыми точками глаз. Каркун, перебирая лапками вдоль бережка, подобрался немного ближе к опричнику. “Диво, глазюки рудожёлтые, — подумал воин. — Ноне Ивана Купалы ночка — и не такое привидится…” Раздался озорной девичий выкрик. Яков уловил в нём знакомые звуки.
“Моя златоволосая забавляется?” — опричник развернул голову в сторону гуляющих. А когда Яков обернулся обратно к воде, то увидел, что рядом с ним сидит на земле, повторив один в один его положение, горбоносый инок в чёрном подряснике и с клобуком-ку́колем на голове. Дворянин вздрогнул от неожиданности.
— Брат, ты откеля тут? Гуляющих ловишь?
Чернец обернулся к Лихому. Глаза его сверкнули яркой вспышкой рудожёлтого огонька. Опричник совсем ошалел от такой картины.
— Не дрожи, Яков Данилович. Отвечай на вопрос: от живота… чего хочешь?
— Не пойму тебя, брат любезный.
И снова — яркая вспышка рудожёлтых огоньков из очей инока.
— Удачу за хвост ухватил — крепко держи. А напасть приключится — на свой шлях вороти ситуацию. И супружницу завсегда слушайся. Тому будет прок: кто не золото получит в приданое, а мудрую голову.
— Да кто ты таков? Зачем мне твои советы?
— Особая ночь ныне — торжество во имя Ивана Купалы. Праздник греховной плоти...
— Ты кто будешь, чернец? — повторил вопрос опричник.
Горбоносый монах помолчал малость времени.
— Ежели человечий сын в водицу заглянет: кого он узрит, ась? Как разумеешь, Яков Данилович?
— Мальки тут снуют. Навроде — пескарики.
— Сам ты малёк, — усмехнулся чернец, — карась воложанский.
Опричник насупился. “И этот про карася, курва востроносая…”
— Не забижайся, Яшка. Гордыня — грех смертный. Самоглумление — доблесть.
Вдалеке сызнова раздался затяжной выкрик со стороны гуляющих. Яков Лихой обернулся на вскрик, а когда поворотился обратно — рядом с ним никто не сидел. Странный монах с чёрным клобуком-куколем на голове растворился в тёплом липневом воздухе... Над поверхностью воды пролетела чайка. Птица оголосилась тревожными криками. Яков обернулся назад, к берегу спешила троица: двое монахов и опричник Семён Коптилин.
— Вот один из охальников! — зашипел высокий чернец.
Долговязый монах подскочил к Якову и цепко схватил его за ворот исподней рубахи. Сенька Коптилин остановился и радостно заговорил:
— Яшка, дру-у-же! Ты куда пропал? Ох и страху я натерпелся один в лесу пока до нашего костра не добрёл.
Потом Коптилин обратился к долговязому иноку:
— Отпусти его, брат. Это Яшка Лихой, мой сослуживый.
Монах приметил скарб, горочкой лежащий на земле, и выпустил из цепкой хватки рубаху опричника Лихого.
— Ты чего тут кукуешь, Яков Данилыч, сердешный? Скупаться что ль вознамерился? Сыска-а-л время! — замычал Сенька. — Ходи с нами, надо резво кликать подмогу — нашли окаянных.
Коптилин и чернецы зашагали в густой лес. Яков Лихой поднялся с земли. “Спешить ловить ветрогонов за компанию с вами? Да не в жизнь! Не та компания...”
Опушка зелёного леса покрылась светло-серой пеленой рассвета. На траве прозрачными каплями искрилась роса. В кострище тлели угли.
На опушке находились ревнители благочестия: опричники, государевы стражники, пятеро монахов-чернецов. Чуть поодаль стояли на коленях с дюжину пленников в исподней одежде (парни и трое девок), их руки были накрепко перевязаны верёвками за спинами татарскими узлами. Светло-серая пелена озаряла перепуганные лица. Перед крестьянами расхаживал пожилой плюгавенький монах и гневно тряс кулачёнками.
— Вы православные дети... али язычники богомерзкие, ась? Всех в монастыре запрём с месяц на воду и берестяные лепёшки, проклятые! Кажный день по тыще поклонов бить будете!
Одна из пленных крестьянок оказалась та самая рыжая плутовка — подружка Якова. К охальникам подошёл старшина Иван Селиванов.
— Ребята, — гаркнул начальник. — Хватайте язычников и тащите к дороге — свезём в монастырь их. Попервой каждого наградим плетью там, а потом — что игумен прикажет.