Опричники зашагали к пленникам — исполнять приказ. К рыжей девке подошёл служивый Лихой. Огневолосая узнала знакомца и ахнула в неожиданности. Яков Данилович резким рывком поднял охальницу с колен, развернул её к себе хребтом и повёл рыжуху в лесную чащобу, придерживая подружку за крепкий татарский узел бечёвы...
На опустевшем берегу речки от потушенного кострища гуляющих струился к небу дымок. Чёрные крупные угли не прогорели полностью, крохотные рудожёлтые язычки пламени ещё лизали обгорелый сушняк.
Дальше от кострища, на излучине реки, по гладкой поверхности мутной воды плыли венки с потушенными свечами... Рассвет одолел греховную тёмную ночь. Праздник Ивана Купалы подошёл к концу.
За излучиной речки виднелся в зарослях полуразрушенный сруб с обветшавшей и сгнившей крышей. Со стороны сруба спешила к воде парочка в исподнем белье: парень и девка, взявшись за руки.
— Погоди, не спеши так, родимый! Вдруг они тута ищо! — верещала в испуге девушка.
— Нет никого, поспешаем.
Дролечки добежали до речки. От водной глади струился в вышину белесый туман. Парень зашёл в воду.
— Как тёпленько, Грушенька. Как в норе твоей...
Милаха также погрузила ступни в воду и тихонечко пошла вперёд, сотворяя небольшие валы.
— Иди уже, змей...
Парочка соединилась ладонями, и они стали погружаться телами в мутную воду. Когда воды стало по пояс — возлюбленные остановились.
— На тот бережок — разом, — шепнул забавник. — Волюшка милая, здравствуй... родимая.
— С тобою — хучь на окраину света…
Парочка дружно нырнула в тёплую речную колыбель и поплыла на другую землю, рассекая руками водную гладь...
Серый рассвет растворился в тёплом прозрачном воздухе — в лесу стало светло. Смарагдовые трава и листва лихо искрились волшебным диамантовым свечением от капелю́шек росы. Размокшие полы кафтана опричника рассекали упругие ветви. Сквозь лесную чащобу шла другая парочка: Яков Лихой и рыжая девка. Государев воитель придерживал шалопутницу за узел бечёвы, накрепко стянувший руки пленницы за спиной. Сорочица девушки также щедро пропиталась росой. Охальница шла и тихо всхлипывала. Яков Данилович приметил, что увлажнённое одеяние Ульянушки стала шибко облегать её сочное тело. Овалы ягодиц колыхались от шага и будоражили нутро парня...
— Разум имела — нашенский, а он еси — вороне́ц ло́ший, насу́па, — промямлила пленница, а потом с шумом втянула ноздрями ароматный утренний воздух.
Яков Лихой остановил девку у высокого куста лещины, развернул её, и схватил за плечи.
— Чего приуныла, гузыня?
Огневолосая крестьянка снова с шумом втянула ноздрями воздух, шибко нахмурилась, поджала губки и отвернулась в сторону. Яков Лихой отпустил плечи Ульянки и вытянул из ножен кинжал.
— Ты чегось, синеглазенький, ой ли?
Зелёные глаза рыжей девки округлились со страха и трепета. Яков Данилович обогнул стан девы и споро разрезал лезвием татарский узел бечёвы. Ошмётки верёвки осыпались на влажную траву. Яков вернул оружие в ножны. Опричник отошёл на прежнее место — лицом к девице. Огневолосая подула на онемевшие ладони, проворно потирая их друг об дружку.
— Ступай, ёра. На дорогу не выходи, ближе к лесу иди.
Девка попятилась назад, словно не веря такому славному для себя исходу гуляний, но не сделав и три шага, юная трупёрда споткнулась о ветвистую корягу и шмякнулась ягодицами на мокрую траву. Девушка захихикала и с лукавым кокетством взглянула на своего спасителя. Яков Данилович широко улыбнулся в ответ. Зеленоглазая ёра вскочила, что резвая лань подбежала к парню и обхватила ладонями его щёки — они мигом вспыхнули алым пламенем.
— Особая ночь была ныне, — проворковала озорница.
Ульянушка жарко поцеловала в уста спасителя... Яков Лихой замер, что вкопанный, превратившись в дуб. Потом он размяк, ухватил девку за пояс и ответил ей таким же жарким поцелуем...
Рядом с шумом вспорхнула лесная птица. Сладкая лиса вздрогнула и отпрянула назад — поцелуй прервался. Яков Лихой, как завороженный, глазел на неё. Огневолосая чаровница развернулась и побежала прочь. Белая сорочица скрылась среди зелёных зарослей... Кромешник постоял ещё малость времени в одиночестве, а потом также побрёл сквозь чащу — к лесному тракту.
Тьма кромешная разверзлась...
На дороге стояли пять повозок с лошадками, в двух из них сидели кучками пленники: крестьянские парни и девушки в исподнем белье, с перевязанными за спинами руками. Возле повозок тёрлись группами: кромешники, монахи, государевы стражники. Лошади служивых людей, привязанные к деревьям у самого входа в лес, мирно щипали траву.
К Якову Даниловичу подошёл начальник Селиванов.
— Лихой, куда лису рыжую дел? Сожрал по дороге что ль?
— Навроде того, Иван Лексеич. Шибко сладкая оказалась.
Весёлый начальник хохотнул, обнажив две шеренги белоснежных зубов. “Будто мелом их трёт… — подивился Лихой, а потом навострил нюх, — бражкой согрелся ночью”.