— А я соглашусь с тобой, муж любезный, — подала голос Марфа.
— Ты по воде много размазал, Яков Данилович, — произнёс тесть. — По существу молви: стратегия в чём твоя?
— Стратегия, гм… — потерзал пальцами клинышек бородки Яков.
Растудыся ероподобное в раскалённую печь; царёв стольник Лихой в подражании тестю, завёл обычай стричь русую бородку аккуратным клинышком — на иноземный манер. По наводке Сидякина, раз в месяц к нему в имение наведывался мадьяр — брадобрей из Немецкой слободы. Знать с неудовольствием пялилась на лощёный лик царского любимца, чем невольно доставляла ему некоторое удовольствие.
— Поди туда: не разумею куда, — нахмурил брови хозяин дома.
Якову то припомнилось: phrasis тестя почти слово в слово совпал с phrasis самодержца при их памятном разговоре, когда жизненный путь тогдашнего опричника медленно вершил ещё один плавный поворот...
— Давай по порядку, Яков Данилович, — пришёл на выручку зятю Сидякин. — Нарезать ножом мясо птицы да винишка подлить знатным в кубки — тут много мудрости не имеется, верно молвил?
— Святая правда, Михайла Борисович.
Лихой уселся за свободный резной стул, закинул в глотку ломтик оленины и принялся его жевать, обхватив русую голову ладонями.
— Служба в Посольском приказе — сие занятный загляд. Государь метит посадить тебя на шведо-литовский стол, так?
— Так, — ответил Яков Данилович и украдкой бросил взгляд на красный литовский кафтан-йокулу тестя.
— Твоя стратегия очевидна — глава Посольского приказа. Но тут и загвоздка имеется. Матвей Иванович Калганов — далеко не старик. Вы с ним погодки, считай. Скажу тебе по сердцу, Яков: средний Калганов — весьма толковый муж. Не чета пузырю Федьке старшо́му, царёву зятьку косоглазому. Твой грядущий начальник — ястреб остроклювый.
— Матвей во Дворце часто трапезничает. Не по душе я ему. Много раз уже ловил на себе его колкий взор, будто татарские стрелы мечет по моей скромной личности.
Михайла Сидякин покосился на златоволосую дочь Марфу, которая всё также сидела за столом и подпирала пальцем благородный висок, с большим вниманием прислушиваясь к беседе.
— Стерпится — слюбится, — отрезал Сидякин. — Твоё назначение — воля помазанника. Ergo, вывод: пущай заглотит и не подавится. Совсем худо станет служить: при шахматной битве попросишься посланником в Литву или в Швецию. Всё лучше, чем мясо птицы терзать ножом.
— Я бы поглядела на Литовское княжество! — оживилась Марфа. — И на Шведскую Корону бы взглянула с превеликой радостью.
— Угомонись... Марфа Михайловна, — улыбнулся хозяин дома. — Супружницы посланников завсегда в хоромах сидят. Не мути ты водицу Русского Царства, и без тебя — далеко не прозрачную.
— Ещё чего, — тряхнула рыжими волосами Лихая. — Я, выходит, останусь в хоромах торчать никчёмной балябой, а такого синеглазого сокола отпущу на волю — на великую радость литовским кикиморам? Царю в ноги лично кинусь, а с мужем вместе поеду, слово!
— Дочь моя разлюбезная, — хохотнул боярин Сидякин. — Кто тебя во Дворец пустит, шино́ра?
— Под кафтан Якова схоронюсь.
— Как же ты на матушку стала ныне похожа, Марфа Михайловна, — вздохнул отец. — Только норовом более взбалмошная, визгопряха ты зеленоглазая. Давай, Яков Данилович, пропустим по кубку гишпанского за твои грядущие большие дела.
Хозяин дома стал разливать багряное вино из кувшина по кубкам.
— Лакайте живее, отцы, — поморщилась Марфа. — Нам ещё к себе возвертаться, а скоро сумерки грянут.
Поздним вечером супруги Лихие находились у себя в хоромах — в уютной угловой светёлке. Помещение освещалось тремя серебряными подсвечниками. Створка слюдяного окна была приоткрыта — в светёлку лился прохладный ефир вечернего воздуха. Те́ремная Царица стояла у окна и неспешно перебирала пальцами смарагдовое ожерелье. Хозяин дома сидел на лавке и с любопытством смотрел на украшение в руках супружницы.
— Марфуша, чудно́е у тебя ожерелие: зелёными огоньками балует.
— Дар от покойной бабки.
Марфа обернулась лицом к мужу.
— Яков Данилович, я тоже тот трактат изучала, про стратегию и мето́ды — занятная книжица. Я тебе так скажу, муж: ты по натуре есть — благородный воин, а тебе — в Посольском приказе служить.
— Не благородный воин, а худородный вояка, — сострил муж.
Марфа Лихая пустила мимо ушей остро́ту Якова.
— Не мешало бы тебе, лицедеить научиться… хоть самую малость.
— К чему, Марфа Михайловна? — улыбнулся благородный воин.
— Чтобы мето́ды ловчее вершить, ясно?
— К глумцам что ль податься? — съехидничал Яков.
— Зря скалишься, супруг. Именно это тебе и требуется.
— Марфуш, ты шуткуешь али всерьёз?
— Твои лучистые васильковые очи, муж, не мешало бы разбавить студёной водицей...