Милосельский-старший поднял со скамьи своё дородное и высокое тело, а потом хмыкнул и разок провёл пальцами левой руки по густой черной бороде с редкими седыми волосами.
— Сердечно прости, великий Царь. Но Матвей Иванович — дело молвит. Я желаю поддержать его личность в таком вопросе. Дворянин Лихой во главе столь важного стола Посольского приказа, гм, Государь, с чего такая честь воложанскому карасю?
— Сей карась твоего отца от погибели спас в новгородской земле. Ты ему в ноги кланялся, князь сыскной, за спасение родителя, ась?
— Прости Царь, — замямлил смущённый Василий, — не кланялся я Лихому. Да теперь… поздно уж... Гм, батюшка давно покойник.
— Садись, Василий. И ты присаживайся, Матвей Иванович.
Главы Посольского и Сыскного приказов сели на свои места.
— Выходит: никому не по душе моя царская воля в таком вопросе?
Руку поднял боярин Гаврила Ильич Волынов, глава Пропечатного приказа — родственник Милосельских. Царь кивнул головой в согласии — вставай. Волынов откашлялся в кулак и поднялся с места.
— А я так скажу, великий Государь: небеса к земле не обрушаться коли ты воложанского карася за шведо-литовский стол посадишь. Дела государевы красны стараниями и успехами, а не знатностью рода.
— Садись, Гаврила Ильич... — покачал головой кесарь.
Глава Пропечатного приказа уселся на лавку. “Да куда ты лезешь, сродственничек Гаврило”, — дёрнул бровью Василий Милосельский.
— Ещё будут заступники за Лихого? — вопросил Государь.
В душных стенах Думной Палаты воцарилась тишина... Почти все бояре хмурили чела; некоторые: спесиво шевелили солёными от пота губами, но никто из них не задирал руки ввысь.
— Тогда ты скажи, сват Романовский, — Государь обернул голову на левую сторону. — Главе Боярского Совета — последнее слово.
Высокий и дородный первый вельможа встал с резного стула.
— Яков Данилович — светлая голова, правда то, толковый парень. Да он и не парень уже — взрослый муж. Прости, Государь, но я поддержу основную массу боярства по такому вопросу. Дело не только в славных традициях и святых устоях, заложенных нашими пра́отцами. С таким отношением к собственной личности Лихому будет несладко трудиться в Посольском приказе.
Самодержец задумался над словами первого вельможи, устремив взор в дальний угол Думной Палаты.
— И-о-ы-ы-ы, — раздался рык из глотки Андрея Белозерского.
Боярин приподнял жирное тело с лавки (без дозволения Государя — дерзость), склонился вперёд и с шумом выпустил изо рта на дубовый пол желтоватую вонючую кашицу. Горлатная шапка знатного боярина упала на мерзкую лужицу — благородная блевотина слегка измарала шкуру чернобурой лисицы. Соседи сморщили носы и, одёргивая полы кафтанов, стали жаться друг к дружке, семеня задами по лавке прочь от осевшего коленями на пол знатного жиробаса.
Государь жахнул кулаком по подлокотнику кресла-трона.
— Белозерский, пёс брыдлый! Я тебе два раза́ молвил, так или нет, сдергоу́мок ты презренный: не жрать пред заседанием Совета!
Входная дверь скрипнула и внутрь помещения просунулась голова стрельца-рынды в белоснежном кафтане: что за беспорядок? Государь вскочил с кресла-трона и резвым шагом поспешил ко входной двери.
— Кличьте баб живо — полы подтереть! Конец заседанию: знатный боярин опять изблевался.
Кесарь залетел в проём двери и выскочил из душного помещения Думной палаты в дворцовый коридор, ткнув пальцами в спину рынды, что зазевался у входа.
Государь справился и не с такой заботой. Вступив на Престол после смерти отца, он влюбился в красавицу Христину Лопухову. Царь поселил её в Твери. Однако Вратынские (сродственники законной супружницы) провернули злодеяние: отравили молодую боярыню, которая уже была брюхатая. Государь в великом гневе возжелал вырезать весь коварный род Вратынских, под корень... Хитрейший Митрополит вразумил кесаря: довольно лить боярскую кровь, надо смириться, беспокойный родитель с лихвой натешился такими делами... Государь сумел обуздать страсти. Он только погнал прочь из Стольного Града и Вратынских, и Лопуховых, чтобы не мозолили ему глаза и не тревожили душу напоминаниями о возлюбленной. Победив гнев, Властелин русской земли сосредоточился на управлении Отечеством и взял развод с телом постылой супружницы Глафиры, успев произвести с ней только дочь. А ему так хотелось иметь сына: разумного, послушного, дальновидного. И Отечеству требовался наследник. Государь страдал душой... Однажды одолев гнев, он не смог победить память о возлюбленной. Размышляя о любимце, Царь принял решение: “Намолотил уже дров, оставил страну без наследника... не буду гневить Господа боле, не пойду супротив старины...”
Ближе к вечеру Великий Князь стоял у наполовину раскрытого окна Царской Палаты и глядел на белые стены Детинца. Рядом с кесарем находился шахматный стол с фигурками и два табурета. Входные двери раскрылись и внутрь помещения прошёл царёв стольник Лихой, одетый в белоснежную рубаху и подпоясанный расписным алым кушаком. Дворянин приметил, что Государь стоит у окна спиной к его личности. Яков Данилович замешкался. “Как мне теперь кланяться, здороваться? Гм, незадача…”