— Оставь церемонии, стольник, — произнёс кесарь, всё-также стоя спиной к визитёру.
“Будто мысли читает…”
— Ближе ходи.
Яков Лихой подошёл к окну — Государь так и не обернулся к нему.
— Я намедни тебе сказку баил, припоминаешь?
— Помню, отец родный.
— Дурная вышла сказка: с печальным концом.
Царёв стольник навострил худородные уши.
— Прости меня, Яков Данилович.
Визитёру вздумалось, что он ослышался: Государь просил у него, худородного дворянина... прощения.
— Затея моя с переводом тебя в Посольский приказ... сорвалась.
У стольника похолодело в чреве, а к горлу подступил вострый ком. Самодержец слегка склонил голову набекрень.
— Твой Государь — духом слабый. Прости сынку... отца своего.
Яков Лихой хотел зарыдать в голос, но после новгородского похода он во веки веков разучился плакать...
— Ступай, Яков Данилович. Храни тебя Бог.
— Разумный да разумеет. Прощай, великий Царь.
“И всё-таки — на жратве...”
Бывший опричник обмякшими ногами поплёлся к дверям. За всё время высокой аудиенции, Государь ни разу не обернулся благородным лицом к худородному визитёру...
Шведо-литовский стол, посланник, думный дворянин, окольничий. В уголок разума пробрался нагловатый рыжий котяра, он вытянул хвост трубой и помочился на светлые надежды молодого царедворца. Резкий вонючий запах. Брысь, шалава! Мау!
Подрезали крыла кречету...
Ныне стольник Яков Лихой ночевал в Детинце... Трудился он и весь следующий день: нарезал длинным ножом мясо птицы, разливал вино из больших липовых бочек по золочёным кувшинам, подносил знати разрисованные блюда со снедью. Яков Данилович подметил, что бояре ныне глядят на него по-особому, словно узрели синеглазого стольника в первый раз в стенах трапезной палаты. Лихой спал в Царском Дворце крайнюю ночь перед двумя днями положенного роздыха. Точнее — не спал вовсе...
К вечеру следующего дня к высоченным дубовым воротам Детинца прибыли холопы на кониках: сопровождать хозяина до поместья, что разместилось на окраине Стольного града — за Даниловой слободой. Троца путников, по обычаю, заночевала в корчме на Курском тракте. Хозяин — в дворянской горнице, стоимость — полтина серебром. Холопы хранили прибыток барина и в тёплую пору ночевали на сене, в конюшне корчмы. Пробудившись единым моментом с восходом жёлтого светила, путешественники резво добрались до родимых пенатов. Спешившись с воронка, Яков Лихой отдал поводья подоспевшему холопу и направился на задний двор. Худородный дворянин замер неподалёку от изгороди и стал пожирать васильковыми очами изогнутые прутья — дар дерева ветлы́. Плетень был сотворён на славу: загоро́да с человеческий рост огибала неровным квадратусом всю территорию хором.
Яков Данилович Лихой порывистыми движениями снял с кафтана подпоясок из телячьей кожи. Потом стольник вынул из ножен подарок тестя Сидякина — кривую персидскую саблю-шамшир. Мах левой руки — подпоясок упал на землю. Рядом топала дворовая баба Устинья Быкова, она тащила в руках бадью с ключевой водой. Холопка остановилась перед хозяином, поставила кадку на землю и склонилась в поклоне. Устинья разогнула хребет и со вниманием посмотрела на барина. Яков Данилович буравил взором плетень и глубоко дышал. Широкие плечи хозяина вздымались и опускались в такт дыханию...
Устинья ойкнула, схватила бадью с земли и засеменила прочь от взволнованного барина. Беги, баба, поспешай, баля́ба.
Яков Лихой приблизился к плетню и принялся истово мочалить изгородь кривой саблей — на землю посыпались ошмётки посечённых ветло́вых прутьев. Кончив крушить забор, рубака отступил на шаг назад и осмотрел прореху. Скверная работа — космоса нет. Правая часть более неровная, много ошмётков торчит.
Шаг вперёд. Удар. Ещё атака! На! На! Удар! С-сука! Ещё удар! Атака! На! На! Блядство! Уф...
Рубильщик сызнова отступил назад. Теперь — порядок. На красном овале чела проступила борозда-колея. Крутые да ослизлые края имела эта борозда. Коловращение, пучина. Никак из этой борозды не выбиться. Гнев и отчаянье. Кто там сверху лыбится?! Будет вам, будет!!!
“Близок великий день Господа... поспешает: уже слышен голос дня Господня; горько возопиет тогда и самый храбрый!” Ша! Вздымается и опускается грудина. Ша! “...День скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы... Ни серебро их, ни золото их, не может спасти... огнём ревности Его пожрана будет вся эта земля, ибо истребление, и притом внезапное, совершит Он над всеми жителями земли...”
Ша, стольник! Смирение, благочестие, спокойствие. Tardius*…
tardius (лат.) — медленнее
В угловой светёлке хором стояла у окна теремная Царица имения — Марфа Михайловна Лихая. Хозяйка проворно перебирала пальцами смарагдовое ожерелье и с сочувствием глядела на то, как её муж крушил в неистовстве плетённую изгородь. Барыня сразумела: Яков Данилович остаётся трудиться на прежней должности: подливать вино, нарезать мясо, раскладывать по столу расписные рушники...