Розыск свершился, изменника покарали, и молодой княже Никита снова начал томиться душой от безделия. Но спустя год его безоблачные будни разбавил занятный случай. В отцовских владениях он приметил дворовую девку Лукерью, писаную красавицу: высокая, с тонким станом, что упругая хворостина; светло-пшеничные локоны из-под косынки, овальные ве́жды, томные зеленоватые глаза с поволокой; жадные губы, налитые багряным соком, будто плоды созревшей черешни. Словом — размарьяжился барин. Никита Васильевич Милосельский, как истинный глава Опричнины, резво свершил новый розыск: девице осемнадцатый год, перебралась из деревни в столичное поместье намедни, не замужем, но скоро в имение прибудет родная тётка Степанида — к девке желали свататься несколько крестьянских семей. У такой ладной бабёнки уже скопилось достаточное количество охотников до её знойного тела среди дворовых и не только дворовых холопов князей Милосельских. Оба родителя прелестницы сгинули во время нашествия чумы. Оборотистый Никита барской волей наложил запрет на сватовство холопки Лукерьи Звонкой, а после, втёмную от отца Василия, прибрал девку на службу в свои пенаты. Много хлопот это деяние не доставило, так как имения отца и сына находились, как полагается, по соседству...
Поздним вечером, когда большинство обитателей барских хором уже почивали, князь Никита подкараулил Лукерью за овином, что подлый тать. Властелин с умыслом велел боярскому тиу́ну дать холопке задачу — перебрать большую корзину прошлогодних кореньев. И пока деваха до конца не управится — чтобы не вздумала с места встать.
Крестьянка закончила работу и долгось отмывала грязные пальцы тёплой дождевой водой из высокой кадки.
Лукерья Звонкая шла вдоль деревянной стены овина по узкой тропе. С глубинным вздохом, труженка стянула с головушки платок и чистыми пальцами вспахала густые светло-пшеничные пряди волос.
— Уф, умаялась, — молвила Лукерья.
Из-за угла вышел высокий и статный красавец — молодой князь и хозяин поместья. Никита Васильевич нарядился натуральным гоголем: в алую шёлковую рубаху, будто на игрище собирался.
— Ой, барин, — девка склонилась в поклоне.
Лукерья натянула платок на голову и хотела прошмыгнуть мышкой далее по тропе: в подклёт, почивать, от грехов прочь.
— Стой, — Никита прервал путь девы властным движением руки.
Холопка маненечко напряглась.
— Прощенья прошу, барин. Корзина большущая, только управилась.
— Сыми косынку — так лучше.
Лукерья захлопала в непонимании длинными ресницами.
— Сымай. Ну чего ты, не пужайся.
Крестьянка-красуха стянула платок: на рамена́ обрушились светлым потоком густые пшеничные локоны.
— Грешно, барин, простоволосой мне...
— Грех — не орех, девка. А сдавишь с усердием — и он расколется, — с добродушной улыбкой произнёс Никита Васильевич.
Лукерья Звонкая — не маленькая девчушка, деваха на выданье, и не самая великая дура крестьянского племени. Она разумела: куда и к чему, порой, оно всё котится...
— Барин, Никита Васильевич, не шали, — взмолилась крестьянка, — меня скоро сватают...
— Ты чегось, глупая, — со всей серьёзностью произнёс князь Никита, щеголяя крестьянским говором. — Я не обижу тебя, не тревожься.
Лукерья девичьим нутром почуяла: не обманывает, не обидит меня. “А почто прижал к стеночке, что баран овечку?”
Глава Опричнины вынул из кармана штанов украшение — ожерелье из драконита. Ядовито-красные камни переливались неземным светом в вечернем сумраке. Нежный месяц юнец — травень, перевалил за серёдку; пришли первые по-настоящему тёплые дни, темнело поздно, ночами на тёмно-павлиньем полотне безоблачных небес искрились диамантовыми бликами россыпи белоснежных звёзд-пересмешниц…
— Бери, это тебе, гостинец...
— Чегой-то, барин?
— Дракони́т — камень заморский, из океанской пучины добыт...
Девица ни пса не сразумела, чего ей такого наплёл хозяин. Какой-то камень чудной. Лукерья поняла лишь единое: молодой барин молвил про что-то зело богатое и редкостное.
— Ну… бери. Чего насупонилась, пыня смарагдоглазая.
Лукерья взяла в руку дар...
С той поры и закрутилась любовь князя Никиты Милосельского и его холопки. Барин караулил девку в закоулках поместья тёмными вечерами, пожирал голубыми очами её знойные телеса, томно дышал грудью... А в самом начале месяца ли́пня, молодой князь прижал девушку к стеночке овина и с упоением поцеловал в сочные уста. Холопка Лукерья недолго противилась напору такого благородного жеребца. Она и сама подавно прельстилась: и греческим профилем красивого лица хозяина, и блеску его плотоядных голубых глазищ, и его томному дыханию. Её шею грело ожерелье из драконита, дивный подарок князя, и, возможно, украшение тоже нашептало в ушко красивой девице прелестных слов: “...дура, на тебя запал дворянин, ты чего сомневаешься? Выходит, что и в тебе сидит внутри некая ягодка особенная…”
“У него семейство: супружница, двое деток, отец-сыч…” — спорила сама с собою Лукерья.
“И что теперь: противиться счастию? Он страдает по тебе, дурочка. Смотри, как он млеет с твоих очей, разлямзя́ ты преглупая. Не дави глотку желаниям…” — ворковали драконитовые камушки.