В конце ли́пня князь Никита затащил Лукерью в конюшню — на стог душистого и колючего сена. Но с этими неудобствами знатный жеребец лихо управился. Горячие и нагие спины любовников от колких сушёных травинок прикрыли: кафтан князя и широкий шёлковый платок Лукерьи зелёной расцветки (ещё один дар возлюбленного). Через месяц о связи Никиты и Лукерьи знали все дворовые холопы Милосельских. Через два месяца о блудной страсти отпрыска узнал и Василий Юрьевич. Родитель припомнил свою блядскую натуру в минувшей младости и порешил — перебесится. Минул год — Никита не остепенился. Законная супружница Настасья однажды в слезах пала к ногам свёкра Василия и пожалилась ему о беде. Милосельский-отец в гневе побежал в имение сына, излазил все закоулки, но глава Сыскного приказа так и не сыскал мерзкую девку.
“В ближней деревушке её припрятал небось, балахвост подлый…” — ярился Василий Юрьевич, но на Опричный двор не поехал.
Милосельский-старший сразумел недостойное: его сын, потомок великого Рориха, наипервейшая знать на Руси, гегемон Опричнины, князь Никита, на самом серьёзе снюхался с дворовой холопкой, богомерзкой Лукерьей с гавнястой крестьянской фамилией — Звонкая.
Дерзновенное покушение на святые устои пра́отцев...
Сдал самодержец, совсем захирел он, сердешный. Цвет лица имел нездоровый, землистый. Хозяин Русского Царства напоминал медленно увядающий гриб-поганку. Богатый царский кафтан-о́хабень, увешанный драгоценными каменьями, висел на исхудалых телесах грузным мешком и явно досаждал ненужной тяжестью.
Душа не поёт, гойды нету, кручина-тоска...
К чему тебе все богатства земли, когда Смерть уже наворачивает круги перед твоей личностью? Темень кромешная...
Кравчий Лихой изучал расстановку фигур на шахматной доске — его черёд вершить ход. На пальце боярина сверкал диамант — дар Царя. Кесарь рассеянным взором скользнул по благородному камню.
— Тяжко мне... Яков Данилович, — прошелестел шершавым языком самодержец. — Помру скоро.
— Господь с тобой, Государь.
Боярин сделал ход ладьёй.
— Помнишь, Яша, как как задумал я тебя на шведо-литовский стол усадить — да знатные на дыбы встали... на такую мою затею?
— Помню, Государь...
— Не захотели они, псы горделивые, рядом сидеть... с худородным выскочкой. Скудоумы чуяли: резвый разумом карась воложанский в два присеста уделает их на государевой стезе. Обзавидовались жабы...
Красивое лицо боярина-выскочки слегка помрачнело.
— Дела былые, к чему это поминать, Государь.
— В тебе тож... гордыня роится, Яшка. Я сердцем чую. Тот случай — заноза в душе твоей.
Боярин усилием воли сделал вид, что слова Государя его совсем не растревожили.
— Что ты, отец родный? Я тебе по гроб жизни обязан. Ты меня из дерьма вытащил и на почётную должность определил. Боярское звание даровал.
— Кормить царя — большое дело, свой человек нужен... которому веришь. Потому я тебя и поставил кравчим. Только не твоего разума эти заботы: столом управлять да жратву проверять на предмет отравы.
Государь негромко откашлялся и продолжил речь:
— Вот помру я и погонят тебя... знатные со Двора. И должности не дадут. Ноги об тебя вытрут. С голоду не подохнешь — холопы прокормят. Только государевой службы тебе... не видать.
С трудом закончив длинную речь, самодержец последним усилием воли сделал ход пешицей и с облегчением откинул спину. Совершенно очевидно, что Царь свершил ход не думая... просто сходил, потому что при шахматной баталии нужно вершить ходы.
— Я уже не жилец, дрючок хворобный. Воли до жизни нету. Хоть и люблю тебя, что сынка, но более я тебе... не заступник и не благодетель. Осточертело всё… Сам разумей, как далее проживать, боярин.
Яков Лихой уверенным движением руки сделал ход конем.
— Мат, Государь. Прости меня, Христа ради, за такую мою дерзость великую.
Победа в баталии осталась за молодостью. Разумный да разумеет.
— Ходи прочь, Яшка, — с трудом прошелестел языком Государь. – Постельчего кличь, Игорёшку. Пущай взвар тащит. Худо мне.
Царёв кравчий жеребцом выскочил из Царской Палаты, а к вечеру, он уже расхаживал по уютной угловой светёлке родных хором. У окна стояла Марфа Лихая. Боярыня-орлица теребила пальцами смарагдовое ожерелье.
— У Государя сегодня был. При смерти он... совсем хворый. Кесарь скончается — и мои дни при Дворе закончатся.
— Кого знатные Царём кричать думают, как помрёт благодетель нашей фамилии?
— Фёдора Калганова, как пить дать. Подкупил он наворованными богатствами более половины Боярского Совета за свою личность на Троне. Слушок такой по Дворцу гуляет. Мне стольники нашептали.
— Плохо дело, муж.
— Именно что. Истинным Государем его братец Матвей будет. А он меня шибко не уважает. Должно... всё за тебя дуется. Сердечная заноза видать крепко засела в нутре его.
— Чего же теперь... пропадать?
— А пёс его ведает, жена. Мне как Царю хворому: осточертело всё. Я за должность кравчего не особо держусь.
— А разговор наш припоминаешь, Яков Данилович? Тот самый: про муравейник сонный, про закостенелость порядков отеческих. Что же, боярин, наплевал окончательно на свои помыслы да мечтания?