— Крепок же сон у мальца. Сопля ещё, сосунок совсем. Пощади его, атаман, — промолвил светловолосый вор-ангел.
— Мстить будет... за родителя, — прохрипел атаман и занес кинжал ввысь — остриём книзу.
Долговязый архангел коротко хохотнул.
— Рано ли поздно ли, Ваня, всё едино нам — на виселице болтаться, вороньё кормить.
Атаман зачерпнул в левую ладонь горсть сена из повозки, а затем тщательно протёр пучком лезвие своего кинжала. К рыдвану подбежал кривоногий злодей — вотяк с крупными выпуклыми скулами.
— Один холоп с нами желает ходить, а другой хнычется отпустить его. Чего сделаем, Дышло?
— Гулевай, братва, — подытожил налёт атаман и воткнул кинжал в ножны.
Вотяк в непонимании застыл на месте болваном и часто захлопал белесыми глазюками. Главарь швырнул в повозку ком, перепачканный кровью, и размеренными шагами направился к лесу. Поблизости двое разбойников волокли за ноги труп барина к канаве...
На рассвете по тракту медленным шагом плелась кобыла и тянула за собой повозку, которой управлял понурый холоп Микешка. По обеим краям дороги беспокоилась рожь. Показались первые избы деревушки Лиханки — вотчина убитого помещика. В повозке-рыдване очнулся ото сна малец Яков, плотной личиной обёрнутый в овчину. Молодой барин с наслаждением зевнул.
Над рожью парил чёрный ворон... Каркун слетел вниз и бесшумно уселся когтистыми лапками на край повозки — Микешка даже не узрел нового попутчика... Малец с удивлением уставился на птицу: маленькие глазюки вра́на искрились яркими рудожёлтыми точками. Младой барин приметил, что неподалёку что-то краснеет. Яша приподнял головушку и разглядел, что на дне рыдвана, справа от него, прямо под вороном-попутчиком, лежит скомканный пучок сена, перепачканный кровью…
После гибели супруга Авдотья резко сдала: осунулась, обрюзгла, состарилась мигом, стала часто хворать. Беды посыпались на семейство Лихих одна за другой, только спеши ворота раскрывать. Через год после смерти Данилы умерли почти разом старики Мстиславий и отец Авдотьи Карп Сергеевич Дроздов, следом за мужьями ушли в могилки их жёны. Родовое гнездо-поместье с каждым годом хирело всё более: хозяйство разорялось, урожаи были неважными, два десятка холопов сбежали на донские раздоры — жить вольными людьми...
Одна отрада имелась у Авдотьи Карповны — красавец сынок Яков Данилович. К шестнадцати годам барчук расцвёл и налился соками, как тугой ячменный колос: статный, поджарый, русоволосый. Васильковые глазища как у покойного батюшки — лучистые и пронзительные. Парень тянулся к наукам: часто сопровождал псаломщика и писца Ануфрия в поездках по монастырям. Дьячок предавался молитвам, а юный барин пропадал в библиотеках, штудируя всевозможные трактаты и прочие труды учёных мужей.
Особенно Якова Лихого интересовала космография. Истории про местности Земли, “несущие телу хвори и приносящие душе исцеления”, завораживали пытливый разум молодого помещика…
Матери не хотелось, чтобы сынок хирел вместе с ней в медленно увядающем гнезде-поместье. Словно предчувствуя скорую смерть, она написала письмо брату Кондратию, который служил в Опричном войске в самом Стольном Граде. Авдотья Карповна передала послание дьячку Ануфрию и настоятельно потребовала, чтобы псаломщик как можно скорее свез её письмо в Нижеславль, а далее ему следовало отправить цидулку казённой почтой до первопрестольного.
Дядька прибыл в деревню Лиханку спустя два месяца: на вороном коне, с головы до ног одетый во всё чёрное. Тёмное пятно разбавляли золотистые и брусничные позументы на груди кафтана; знак того, что Кондратий Дроздов — не рядовой боец, а опричный старшина. Местный люд с почтением и страхом глазел на недоброго гостя и его вороного коня-демона. К седлу по разным сторонам крепились грозные атрибуты государева монаха-воителя: улыбчивая пёсья башка и короткая метла-помело́. Два дня погостил Кондратий Карпович у сестры, а потом стал сбираться в дорогу. Дядька понравился Якову: суровый, сдержанный в страстях и движениях воин. Парень без сожаления готовился покинуть родовое поместье: служба в Опричном войске казалась ему вызовом судьбы, сулила острые впечатления и открытия новых миров.
Только матушку было жалко. Когда Яков Данилович, сидя верхом на кауром жеребце у ворот имения, обернулся на прощание и взглянул на мать, то отчетливо осознал, что видит её в последний раз...
Кондратий Дроздов сомневался в племяннике. Воспитан без отца, изнежен материнской заботой. Говорит мудрёностями, нахватался сей бестолковости в еретических книженциях, небось. Кондратий сам когда-то подобным карасём воложанским приплыл на служение в Опричнину, только дядька вовремя успел щукой стать. Побывал при трудах он, нарос чешуёй острой. А ныне Опричное войско неприкаянной шишкой на теле государства торчало. Нарост не рассасывался, но и прежней значимости уже не имел. Так, былой трепет рождал, порой, в грешных душах...