Яков Данилович из-под запотевшей синей рубахи вытянул крест, поцеловал его, а сам глядел васильковыми очами на левый рукав князя Василия Милосельского, не мигая глазел он... Страшно на третий шлях ходить? А кому не боязно; все о житие беспокоятся, каждый норовит до Страшного Суда протащить живот.
А народ молвит: “Бояться волков — быть без грибков…”
В подклётных хоромах Фёдора Ивановича держали совет братья. Старший и младший восседали на стулах за палисандровым столом, а перед ними расхаживал средний Матвей.
— Подьячий встретился намедни с нашим человечком с Сыскного приказа. Опасения подтвердились, братья.
Фёдор Иванович аж маненько со стула приподнялся, приготовясь услышать фамилию...
— Милосельские, кто ж ещё.
— Верно ли? — старший брат дёрнул косым правым глазом.
— Человек донёс твёрдо: поганые слухи разносить приказал лично Василий.
— От лисица подлая, сочинитель... зловредный! — Фёдор Иванович жахнул кулаком по палисандровому столу.
— Спокойствие, брат. Время дай, забьем ему в глотку такую гость, что охнуть не сможет, — обещался Матвей Калганов.
Еремей мелкими движениями три раза осенил перёнковые щёки знамениями.
— Ещё весточка: гайдук Милосельских проболтался моему конюху Гришке в корчме: князья, считай, каждый день божеский... шастают в Симеонов монастырь, — доложил Матвей.
— Митрополит Всероссийский многие лета дружничал с покойным Юрием Милосельским, отцом Василия. Он — зело близкий им человек, — подал голос Еремей Иванович.
— Именно что. Владыка всю жизнь с Милосельскими в друзьяках. У этой гидры Митрополит — первая голова, — заключил Матвей.
— Почему так решил? — скосил правым глазом Фёдор.
— Василий Милосельский хитёр сыскными делами, а для больших приключений духа нет у него. Никита — толковый малый да зелен ещё. Митрополит ими верховодит. Полагаю, что это он нашептал Василию за Трон побороться для сына.
— Скверно то, — задумался Фёдор Калганов. — Владыка — влияния громадного человек.
— Auctoritas, — задумался глава Посольского приказа. — Верно, аукторитаса у него в достатке… Только глумец с ним, с этим влиянием. Митрополит умён, как тысяча колдунов. Зело умён…
— Чего делать будем, Матвей? — вопросил Фёдор Иванович.
— Без паники, братья. Козни лисиные одолеем — верьте мне. Есть и хорошая весть для нас. Сегодня подьячие донесли мне свежие слухи с наших северных рубежей.
— Чего там, говори, — оживился Фёдор Калганов.
— Кажись, дерзкий Новгород готовится очередную свинью Царю под трон подложить, — понизил голос средний Калганов.
Младший брат в испуге обернул голову к кабаньему рылу в стене.
— Какую ещё свинью, Матвей Иванович? — молвил Еремей.
— Волнуются северяне. Зело недовольны поборами. Однако твоя жадность непомерная нам тут на руку оказалась, брат Фёдор.
— Не зарывайся, Матвей. Как сильно бурлит Новгород?
— Вот-вот мятеж вспыхнет. Дело верное.
— А нам… что с того? — набычился старший Калганов.
Матвей Иванович вплотную приблизился к столу, взял чистый лист бумаги и поднёс её к свече: пергамент вспыхнул рудожёлтым огоньком. Запах горелой бумаги растревожил братские носы.
— Этот мятеж раздуть надобно… до таких размеров — чтобы зарево на всю страну полыхало.
— Ничего не разумею, — пролопотал Фёдор. — С чего?
— Кто мятеж подавлять поедет? Опричнина! А она — первая сила у князей Милосельских. Уйдёт Опричное войско из первопрестольного на усмирение Новгорода — отсечем гидре самую крепкую лапу.
Фёдор и Еремей Калгановы, как заворожённые глазели на то, как полыхает бумага рудожёлтым огнём в руке брата Матвея. Прогоревшие чёрные куски сыпались на пол, на ладонь главы Посольского приказа. Он дождался мгновения, когда пергамент выгорел и осыпался полностью. В его пальцах тлел последний кусочек. Огонь пощипался, обжёг кожу... Да разве это боль? Когда пламя неразделённой любви выжигает сердце — вот боль. Когда ты есемь: русский человек душой, помыслами, речами, повадками. Делами государевыми, заботами иноземными! А тебя не по делу за глаза кличут: мордой татарской, ордынским выползнем... Такое бесчестье — тоже боль. Когда на медвежьей потехе зверюга разрывал когтями лицо нерасторопного бойца, потом зубами драл мясо с кожей, пачкая морду кровью, пожирал нос горемыки, губы... боль нестерпимая. Попервой — боль, чуть погодя — смерть.
А когда дровишек подбрасываешь, разжигая костёр русской смуты, такое деяние — вовсе не боль. Борьба за власть сие называется.
На вечевой площади Великого Новгорода собралась толпа: бабы в сарафанах, служивые люди, посадские мужики, мелькали расшитые золотом кафтаны дворян и купцов. Многие горожане стояли с кольями в руках, дворяне и некоторые служивые — при саблях в ножнах. Неподалёку возвышались белые стены Собора Святой Софии. Перед толпой на деревянном помосте находилась новгородская знать в окружении воинов в синих кафтанах. Один из бойцов держал в руке бело-небесное знамя — стяг Новгородской земли.