В тверских землях сказывали: “На красный цветок и пчела летит”. Но в имении князей Милосельских factum особый случился. На чудный бутон приземлился самолично молодой княже. Василий Юрьевич верно предположил с год назад: его сын-вран припрятал бабёнку в ближайшей деревушке. До фамильного имения — всего пяток вёрст пути.
Стояло раннее утро... У входа в конюшню сидел на земле молодой опричник, прислонившись спиной к двери. Чёрная шапка бойца была натянута на его русую голову по глаза — лучи восходящего солнца били прямо в лицо. Около конюшни шёл мужик в холщовой рубахе. Опричник снял с головы чёрную шапку и строгим голосом молвил холопу:
— Ступай отседова, дядя.
Крестьянин ухватил рукой верёвочный пояс и заковылял прочь от недоброго воителя.
В конюшне за стойлами находилось множество лошадей и коней самых разных мастей. Один гнедой жеребец жевал овёс и влажными глазами смотрел на стог сена, где происходила любовная утеха...
Верх колкой кучи был устлан широким платком зелёного цвета. На платке лежала нагая крестьянка-краса, её голова покоилась на чёрном кафтане, свёрнутом калачиком. Светло-пшеничные локоны ладной бабы взмокли от любовной услады... Нагой князь терзал губами сочные перси возлюбленной, языком обволакивал её яхонтовые сосцы... Но вот знатный жеребец зарычал и коршуном налетел на разгорячённое тело холопки. Лукерья Звонкая вцепилась во влажную спину барина. Её ногти и пальцы, не по-крестьянски чистые, принялись чертить на хребте возлюбленного багровые борозды... Князь издал последний рык, сполз со знойного тела холопки, прилёг на платок и властно обхватив её десницей за талию. Стан Лукерьи вздымался и опускался, поначалу — часто, потом — реже… Потревоженное молниями, вскоре тело её совсем успокоилось, но не остыло. Плоть холопки... словно растопленная печь, источала сейчас пылающий жар...
— Скажи, Никитушка. Отчего ты ядрёный столь? Ей Богу, понесу от тебя...
Огневой княже шаловливыми пальчиками добёг до налитой груди Лукерьи и с нежностью сжал сисю... Никита Васильевич в очередной раз думал о престранном устройстве миропорядка. “Отчего холодное тело постылой супружницы знатнейшего рода никогда не волновало меня? Отчего так волнуется моя грудь, когда я вдыхаю цветок тела холопки? Сладострастные ароматы льются с неё: трава луговая, сдоба спечённая, ключевая вода, разбавленная медком паточным. Лушка, угощенье моё. Почему сердце прикипело к ней истово? Млею с неё до безумия…”
Лукерья пальцами стопы пощекотала ладыгу возлюбленного...
“Что за порядки отцов такие, согласно которым ты обязан любить бабу знатного происхождения и варганить только от неё своих детей? У крестьянки там всё устроено, как и у жёнушки, разведка свершилась ещё с год тому назад… Но есть единое исключение, и оно касается не тела, а только нутра…”
Князь приподнялся на левом локте.
— Сердце моё ты пожрала, Лукерья…
— И я по тебе страдаю, сокол, — наверное, в сотый раз призналась в любви Милосельскому холопка.
И барин молвил возлюбленной про съеденное сердце не менее ста раз, а может и тыщу...
— Слышишь меня, Лушка. Скоро переменится всё. Самым первым я стану князем.
— Не пойму.
— У Царя хворого — наследников нету. Я — новым Царём буду.
— Ой ли, барин? — разволновалась Лукерья.
— Ой не ой, а так тому и быть. Только об этом — молчок. Понятно тебе?
Холопка лукаво улыбнулась.
— Чего лыбишься, дурёха? Супругу в монастырь отошлю и с тобой стану жить. Кто мне перечить посмеет, ась? Только молчи про то. Крепко молчи!
— Уж я никому не скажу твоей тайны, князь мой заветный.
Лукерья нахмурила брови: “Молвить ему, али нет?” Седмицу назад в деревушке случился нежданный визит. Василий Милосельский не зря проживал главою Сыскного приказа. В полдень он нагрянул в селение в сопровождении трёх гайдуков, зашёл за плетень, поводил хищным носом по воздуху и направился в сторону конюшни. Тут и столкнулся он с Лукерьей Звонкой — почти нос к носу. Князь Василий схватил с земли корягу.
— Зашибу всмерть, кошка блудливая!
Паршивица попятилась назад... Милосельский-старший пошёл на неё с задранною корягой. Бабёнка ойкнула, развернулась и бросилась удирать. Князь швырнул корягу — палка воткнулась в хребет паскудницы. Лукерья добежала до околицы, перемахнула через ограду и побежала по лугу...
За спиной старого князя стояли гайдуки. Рослые парни смотрели на колыхающийся хребет хозяина и малость растерялись: преследовать бабёнку али стоять здеся? Надаёшь ей тумаков, а потом молодой барин спустит с тебя множество шкур за истязание полюбовницы. На счастье гайдуков, хозяин не дал наказа догнать блудницу…
За стойлом протяжно заржал гнедой жеребец. Никита обернулся к животному.
— Цыц, баламошка, — улыбнулся нагой глава Опричнины.
— Никитушка, а что знатные скажут, как прознают, что Государь… с холопкой живёт?
— Царский Указ издам: разрешу дворянам с холопами сочетаться браком.
— Рази такое бывает? — улыбнулась Лукерья.
— Заветы отцов ветшают. Воды — текут, ветры — дуют. А устои — меняются. Закон жития.