Третий полицейский полностью

Слушай. Вот что я скажу тебе перед уходом. Я — твоя душа и все твои души. Я ушел — ты умер. Прошлое человечество не только подразумевается в каждом вновь рожденном человеке, но и содержится в нем. Человечество — это постоянно расширяющаяся спираль, а жизнь — луч, кратко играющий на каждом последующем ее кольце. Все человечество от начала своего до конца уже здесь, но луч еще не прыгнул за тебя. Следующие за тобою земные потомки немо ждут и верят, что твое водительство, как и мое и всех людей во мне, сохранит их и поведет свет дальше. Ты сейчас — не в большей степени вершина линии твоих людей, чем была ею твоя мать, когда ты был у нее внутри. Уходя, я забираю с собой все, что делает тебя тобой, — уношу и все твое значение, и важность, и все сгустки человеческого инстинкта, и аппетит, и мудрость, и достоинство. За душой у тебя не останется ничего, и дать ожидающим тебе будет нечего. Горе тебе, когда они тебя разоблачат! Прощай!

Хоть речь его и показалась мне и довольно преувеличенной, и просто смешной, тем не менее он ушел, а я умер.

Приготовления к похоронам были начаты немедленно. Лежа в темном, обитом одеялом гробу, я слышал четкие удары молотка, заколачивающего крышку.

Вскоре оказалось, что стук был делом рук сержанта Плака. Он стоял, улыбаясь мне, в дверях и выглядел совсем живым, крупным и удивительно полным завтрака человеком. Над тесным воротником гимнастерки у него было надето красное кольцо жира, смотревшееся столь свежо и нарядно, как будто его только что принесли из стирки. Усы у него были сырые от питья молока.

Слава те Господи, вернулись из безумия, сказал Джо.

Голос у него был дружелюбный и успокаивающий, как карманы в старом пиджаке.

— С добреньким вам утречком сегодня утром, — любезно сказал сержант.

Я ответил ему самым вежливым образом и передал подробности своего сна. Слушая, он прислонился к косяку, умелым ухом впитывая трудные места. Когда я кончил, он улыбнулся мне жалостливо и благодушно.

— Вам, молодой человек, снились сны, — сказал он.

Удивляясь ему, я отвернулся в окно. Ночь ушла из него без следа, оставив взамен отдаленный холм, мягко лежащий на фоне неба. Он был выстелен подушками белых облаков, а на мягком его плече для придания ему жизненной правды были приятно размещены деревья и валуны. Мне было слышно, как утренний ветер пробирается сквозь мир, и в ушах у меня была вся тихая немолчность дневного времени, яркая и неутомимая, как птица в клетке. Я вздохнул и вернулся взглядом на сержанта, все еще прислоненного и тихо ковыряющегося в зубах, рассеянного лицом и спокойного.

— Отлично помню, — сказал он, — был у меня один сон, тому будет шесть лет двадцать третьего ноября сего года. Истиннее было бы сказать — кошмар. Приснилось мне, что у меня,

можете себе представить, легкий прокол и подтравливает.

— Вот так сюрприз, — сказал я просто так, — но это не удивительно. Кнопка попалась?

— Не кнопка, — сказал сержант, — а слишком много крахмала.

— Чего не знал, — сказал я саркастически, — так это что дороги крахмалят.

— Дело было не в дороге, и, как ни странно, виноват был не Совет графства. Мне приснилось, что еду я на велосипеде по официальному делу вот уже три дня. И вдруг чувствую, что седло подо мной становится тверже и комковатее. Я спешился и пощупал шины, но в них никаких отклонений не нашел, они были накачаны до отказа. Тогда я подумал, что у меня нервный припадок от головы и чрезмерного переутомления работой. Зашел я в частный дом, где был квалифицированный врач; он меня полностью осмотрел и объяснил, что со мной. У меня был легкий прокол и подтравливало.

Он грубо хохотнул и развернул ко мне свой огромный зад.

— Вот тут, посмотрите, — засмеялся он.

— Вижу, — пробормотал я.

Громко хихикая, он удалился и через минуту вернулся назад.

— Я поставил на стол кашу, — сказал он, — а молоко еще горячее от пребывания у коровы в молочном мешке.

Я надел свое платье и пошел завтракать в контору, где сержант с Мак-Кружкиным разговаривали о цифрах.

— Циркуляция шесть целых девятьсот шестьдесят три тысячных, — говорил Мак-Кружкин.