«…Когда-то нужно об этом сказать. Через 48 часов будет, вероятно, уже слишком поздно. Наши молодые офицеры пошли воевать с великой верой и воодушевлением. Сотни тысяч из них погибли. И ради чего? За свою родину? За великую Германию? За наше будущее? За достойную жизнь немецкого народа? Сердцем, быть может, они верили в это, но в реальности все было иначе. Они умерли за вас, за ваше роскошное житье и вашу манию величия. Цвет немецкой нации проливал кровь на полях сражений повсюду, миллионы людей были принесены в жертву, а вы, руководители партии, в это время набивали карманы несметными богатствами, вы наслаждались жизнью: конфисковывали у побежденных великолепные поместья, строили сказочные дворцы, купались в роскоши, обманывали и угнетали народ. Вы втоптали в грязь наши идеалы, нашу здоровую мораль, нашу веру и наши души. Люди для вас были лишь средством удовлетворения вашей ненасытной жажды власти. Вы разрушили нашу культуру, имевшую многовековую славную историю, вы уничтожили немецкий народ. Вы ужасные грешники, и в нашей теперешней трагедии виноваты только вы!»
Последнюю фразу генерал прокричал, будто выступая на суде под торжественной присягой. В комнате рядом воцарилась мертвая тишина, было слышно лишь тяжелое дыхание Бургдорфа. Затем раздался голос Бормана. Выражался он сдержанно, осторожно, придерживаясь дружеского тона.
– Нет нужды переходить на личности, дружище, – сказал Борман. – Быть может, кто-то и разбогател внезапно, но я к этому непричастен. Клянусь всем, что есть у меня святого… На здоровье, старина! И он клялся всем, что есть у него святого! А я ведь точно знал, что Борман прибрал к рукам обширные поместья в Мекленбурге и в Верхней Баварии и построил роскошную виллу на озере Кимзее. И разве не он всего каких-то несколько часов назад обещал нам крупные земельные угодья? Такова была цена клятве главного руководителя – после Гитлера – Национал-социалистической рабочей партии Германии».[233]
Попрощавшись с Геббельсом, Борманом и другими соратниками, Гитлер пожал руку Гюнше и пожелал всем попасть в руки американцев или британцев, избежав встречи с советскими войсками. После этого фюрер вместе с Евой Браун, надевшей по такому случаю любимое платье Гитлера, уединились в одной из комнат. Гюнше закрыл за ними стальную дверь и остался дежурить у входа. Впоследствии Траудль Юнге привела в своих мемуарах воспоминания Гюнше: «Все продолжалось, наверное, десять минут, пока тишину не разорвал звук выстрела. Фюрер выстрелил себе в рот, а перед этим разжевал ампулу с ядом. Череп раскололся и выглядел ужасно. Ева Браун своим пистолетом не воспользовалась, а приняла только яд. Мы завернули голову фюрера в одеяло, вынесли тело наверх в парк. Положили оба трупа рядом в воронке от бомбы, в двух шагах от входа в бункер. Потом облили тела бензином, и я бросил на них от входа в бункер горящую тряпку. Пламя тут же объяло оба трупа».[234]
