– Наверное, но ни Тибальд, ни Ромео меня не занимали… Понимаешь, в Меркуцио есть какая-то пронзительность… Именно пронзительность… Вот когда хороший скрипач играет концерт Брамса, в первой части после оркестрового вступления есть место… – Филипп вскочил с кресла и бросился к полке с пластинками… – Сейчас, сейчас поставлю тебе…
– Да неважно, – перебил я. – Ты мне про что-то другое хотел…
– Нет, нет. Это очень важно! И пожалуйста, Майкл, ты ведь обещал душою выслушать меня… Поверь, и Меркуцио, и Брамс – все, все это имеет значение… Ох! Ну вот она! Слава богу! Нашлась. Это потрясающе! Караян с Гидоном Кремером. Слушай!
Филипп успокоился, сел с ногами в кресло, молча поднял рюмку коньяка, приветствуя меня. Я так же молча ответил. Закурили. И слушали музыку Брамса…
«Мне Брамса сыграют, я вздрогну, я сдамся…» – закрутилась у меня строчка Пастернака… Одна… Ни предыдущей, ни последующей… Одна. Одна-единственная… Я взглянул на Филиппа… Он сидел с ногами в вертящемся желтом кресле своего кабинета и слушал музыку, пропускал ее через себя, проживая ее… всем существом своим… иногда взглядом пытался передать мне свои эмоции… включить меня в свой мир…
«Очень он постарел… – подумал я. – Мы с ним почти ровесники… Хотя нет, он года на два меня старше…»
Вдруг Филиппа буквально выбросило из кресла.
– Вот сейчас – Кремер! Слушай, душой слушай!
И действительно, как будто за какой-то неведомый нерв в сердце дернуло… Сразу слезы в глаза…
Филипп беззвучно рассмеялся и показал мне свою обнаженную по локоть руку: крупные мурашки возникли на моих глазах на его худой, покрытой белыми волосками руке… И волоски встали дыбом… Мы оба рассмеялись уже вслух. Довольный Филипп наполнил рюмки коньяком, подбежал к проигрывателю, выключил… Опять в кресло, за рюмку.
– Ну, бойтен зал, плиз! – Закурил от предыдущей новую сигарету, повертелся в вертушке. – Ты прости меня, но, правда, это все важно… Потом поймешь, почему… Так вот, повезло мне с Меркуцио. Сыграл я его в театре у Николаева… Сыграл.
– Ты его очень хорошо играл, – сказал я. – Вся Москва бегала на тебя, а что с девчонками творилось…
– Да, вся Москва, вся Москва… – грустно произнес Филипп. – Именно, что вся Москва… Ты помнишь, я тогда с первой моей женой Ингой жил на Пятницкой, против Первой Образцовой типографии. Мама была жива. Инга дочку родила, и моя няня из Киева приехала Инге помогать. Квартирка была крохотная; три комнатенки малюсенькие, а нас стало пятеро…
– Почему пятеро? – спросил я.
– А ты не помнишь Францевну?
– Что-то смутно…
– Ну, еще когда отец был жив, мы студентами были, они с мамой наняли домрабу, старушку-польку, Викторию Францевну…
– А, вспоминаю. Она еще очень вкусные пирожки пекла.
– Точно! Молодец, вспомнил! Выпьем за них… Теперь никого… Ни отца, ни мамы, ни няни, ни Францевны, ни ее пирожков… Да… Вот такие пироги. Вот такие пирожки… Да, так вот, нас пятеро. Я работой занят по горло. Театр, кино, халтура… Инга еще училась в Строгановке, мама работала в Институте ветеринарных врачей, но, в общем-то, семья на мне… Вкалывал по-черному. Но не только из-за башлей – сам процесс мне нравился… Работа, слава богу, была, и не меньше, чем теперь, ее было. Кино, популярность – стало быть, концерты… Ну что я тебе рассказываю, по себе знаешь… Но главное – театр! И, конечно, Меркуцио! «Чума возьми семейства ваши оба!» – процитировал Филипп. – Нянька моя – баба Настя – теперь с дочкой моей Ленкой нянчилась. Инга училась, мама на работе, Францевна – у плиты… Так и жили. Хорошо жили, между прочим. Я молодой, у меня успех, популярность, вся жизнь впереди… А я молодой легкий был, помнишь! Куда все делось? Ну да ладно…
Вдруг однажды мне повестка в милицию… Думаю: что такое?
– Мам, – говорю, – мне тут повестка в районное отделение милиции. Что бы это могло означать?
Думали-гадали, повестку в руках вертели и решили так, что это из-за няньки, бабы Насти. Она-то ведь у нас без прописки жила… Являюсь в отделение. Даю дежурному мильтону повестку. Он куда-то с ней сходил, вернулся и говорит:
– Товарищ Соколов, будьте любезны в комнату номер четыре.
Очень вежливо сказал, доброжелательно.
Пошел я в комнату номер четыре. Там какой-то чин сидит. Когда я поздоровался, он из-за стола поднялся, улыбнулся, руку протянул.
– Здравствуйте, товарищ Соколов. Очень рад с вами познакомиться. Видал вас в кино. Жене моей очень понравился ваш новый фильм. Садитесь.
А повесточку мою в руках держит. Я сел и думаю: «Что такое, неужто из-за няньки меня сюда? Во всяком случае, хорошо, что я его жене понравился. Уже легче».
– Паспорт при вас? – спрашивает.
– При мне.
– Дайте, пожалуйста.
Дал. Чин паспорт мой долго разглядывал.
– Так, значит, Соколов Филипп Сергеевич. Русский. Вы комсомолец?
– Да.
– Пятницкая, – читает, – дом, квартира, – дальше читает. – Вы женаты, значит.
– Женат, – отвечаю.
– Инга Томасовна Соколова. Что за имя такое?
– Она эстонка. Обрусевшая эстонка.
– A-а… И дочка у вас, – посмотрел на запись в паспорте.
Ленку я к себе в паспорт вписал, чтобы, когда деньги получаешь, за бездетность не вычитали…
– Значит, дочка… И большая?
