Минувшим летом на даче они всей семьей ходили на пруд купаться. Дашка, как и большинство дачных девиц, купалась топлес, или, говоря попросту, гологрудой. Да и трусики-то были совершенно минимальные. И Олег Трудович, взглянув на ее грудь отстраненным классифицирующим взглядом, сразу определил — «груша». А это — ум, темперамент, непостоянство, своенравие и жестокая непредсказуемость в отношениях с мужчинами…
— Какая, блин, «груша»?
— Видите ли, молодой человек…
Когда открылась входная дверь, Башмаков и Антон сидели за кухонным столом, сблизив головы, и Олег Трудович, как умел, рисовал на бумаге женские груди. При этом он, тыча карандашом то в один, то в другой рисунок, разъяснял брокеру роковые связи между нравом женщины и ее бюстом. Обескураженный Антон возражал в том смысле, что не может же он в самом деле, прежде чем познакомиться с девушкой, требовать осмотра ее груди…
— Я же сказала тебе — больше не приходи! — прямо с порога залепила Дашка.
Катя, посвященная уже, видимо, в историю охлаждения дочери, молча прошла в комнату.
— А он тебя, между прочим, любит! — грустно сообщил Башмаков.
— Пьяных и выпивших просьба не вмешиваться! — отшила Дашка и, глядя на Антона ледяными глазами, повторила: — Я же тебе сказала: ты мне надоел!
— Почему? Я же тебе… для тебя…
— Та-ак — пошли упреки! Цветы, извини, давно на помойке, устрицы в другом месте, а все остальное…
Дашка метнулась в свою комнату, погремела там, позвенела и вынесла два туго набитых пакета — в одном тряпки, а в другом — косметика и парфюмерия.
— Я не в этом смысле, блин…
— Та-ак, мальчик забирает свои подарки и выкатывается сейчас же! — противным голосом приказала Дашка.
И Башмаков даже похолодел от того, насколько голос дочери был похож на Катин, когда в давние, молодые времена жена выгоняла его из дому.
— Не уйду! — объявил Антон и для достоверности налил себе стакан до краев.
— Ну, давай на посошок, — разрешила Дашка. — И вперед!
— Нет.
— Антон, я думаю, вам сейчас лучше уйти! — это сказала появившаяся Катя.
— Исчезни! — подтвердила Дашка.
— А вы? — Парень с надеждой посмотрел на Башмакова. — Вы тоже хотите, чтобы я исчез?
— Их больше, чем нас, — вздохнул Олег Трудович и указал карандашом на изображение «груши».
Это предательство предполагаемого тестя окончательно сломило Антона. Он, пошатываясь, пошел к двери, где ему насильно были вручены оба пакета. На улицу брокер вышел только с одним пакетом и долго разбрасывал по сугробам кофточки, юбки и обувь. Потом он залез в машину и, разворачиваясь, сшиб контейнер с мусором. Парфюмерию, как выяснилось позже, Антон расколотил возле лифта, и потом еще долго башмаковский подъезд благоухал французскими ароматами…
А на следующий день Олег Трудович чуть не умер. Дашка вообразила, будто сердечный приступ у отца случился из-за ее разрыва с брокером. Она даже плакала.
Поздно вечером Башмаков услышал разговор, доносившийся из кухни:
— …Конечно, ему тяжело, — объясняла Катя, — он же все-таки у нас с тобой докторскую писал. А теперь вот, пожалуйста, на стоянке — подай-принеси. И тут ты еще…
— А что я?
— «Что я»! С брокером своим…
— Мама, он же козел!
— Зачем же ты тогда с козлом по полной программе откувыркалась?
— Да в том-то и дело! Пока с парнем по полной программе не откувыркаешься, не поймешь — козел он или не козел!
— Не-ет… Мы не такие были!
— А какие? Ты считаешь, чтобы понять, козел или не козел, нужно всю жизнь с ним прожить, детей нарожать и перед смертью сказать: «Правильно меня предупреждали — козел оказался!»
— Ну, не знаю… У женщины должна же быть гордость или по крайней мере хоть какое-то чутье на козлов.
— Неужели? Что же ты Вадима Семеновича не прочуяла?
— Напрасно ты так…
— Как?
— Так. Я сама себя за это простить до сих пор не могу. Я ведь совсем дурочкой была, когда замуж вышла, ничего не понимала. Ни с кем даже не целовалась. А Тапочкин… Ну, сама знаешь. А тут Вадим… Вот мне и померещилось…
— А я не хочу, чтобы мне мерещилось, когда у меня будут уже муж и ребенок. Пусть мне лучше десять, сто десять мужиков до этого померещатся! А потом — ни одного. Я не хочу жить, как вы!
— А как мы живем?
— Как попутчики. Пока ехали вместе, даже ребеночка завели. Но в любой момент каждый из вас может встать и сойти. А ребеночек…
— Ребеночек сам в любое время может сойти. А вот я уже не сойду…
— А он?
— А он, мне кажется, с самого начала будто на подножке едет…
Башмакову стало до слез обидно, что фигурирует он в каком-то унизительном козлином контексте, что сравнивают его с этим мерзавцем Вадимом Семеновичем и что родная дочь говорит об отце в третьем лице — «он». Олег Трудович вдруг почувствовал в сердце опустение и накрыл голову подушкой…
Эскейпер пощупал пульс — ритмичный трепет потайной жилки его успокоил. Он взял лист бумаги и написал:
«Катя! Звонила Дашка и просила купить ей „Суперпрегновитон“. 100 капсул. Не ищи меня. Прости, если сможешь! О. Б.».
«Не ищи… Прости, если сможешь! — оперетта какая-то, — сам на себя разозлился Башмаков. — А „О. Б.“ — это и вообще, кажется, какая-то разновидность женских тампонов…»
