Когда, несмотря на проигрыш в сравнении, «я — любовь» необорима, возникает жалость к себе, обида жгучая на свою долю, чувство покинутости, брошенности в этот мир страданий на произвол несправедливой судьбы. Там, на сияющем недоступном полюсе идеала, — счастье и радость. Здесь — горечь, боль, тоска, от которой выть хочется. В грезах ты там — такой, как они; в жизни, здесь, такой, каким сделал тебя злой рок.
В нерасчлененном эгоизме — эгоцентризме — нет места полюсу «антиидеал — я» и все сводится к зависти или требованию «дай», «вы обязаны мне помочь» при полном отсутствии самокритичности и волевой инициативы.
Многое зависит от темперамента. Человек с темпераментом холерика, в котором сильные процессы возбуждения ригидно (неуступчиво) преобладают над процессами торможения, не смиряется, не успокаивается. Я докажу, — клянется он, — докажу, на что способен! Начинается волевой процесс насилия над собой, пересиливания себя настоящего во имя идеального образа будущего Я, в котором искоренены недостатки Я настоящего. Полный морит себя голодом, чтобы стать худым. Хилый качает, превозмогая боль и усталость, мускулы, чтобы стать сильным. Трусливый, чтобы побороть страх, заставляет себя искать опасности. Человек ломает привычный уклад жизни, вступает в схватку с потребностью в отдыхе. Он живет в физическом дискомфорте, взамен обретая комфорт душевный. Ведь одоление слабостей порождает уверенность в себе, гордость, веру в силу своей воли, способной на чудеса. Появляется злость на себя и чувство вины (перед кем? — опять-таки перед самим собой), когда уступаешь привычным слабостям, которые ты все больше ненавидишь, все больше отчуждаешься от них в пользу идеального тела и души будущего. Человек раздваивается. Возникают два Я: тот, который должен быть, и тот, который сейчас. Тот, который должен быть, становится совестью, укоряющей за отклонения в программе самосовершенствования.
Многие спортсмены прошли путь: из хилых в силачи, из больных — в чемпионы, из увечных — в рекордсмены.
И все злее, прислушиваясь к голосу будущего Я, истязаешь себя настоящего тренировкой. «Что, тебе больно, не нравится? А! Так тебе и нужно! Чем хуже — тем лучше!» Зарождается самоотречение: самоотверженность в настоящем — во имя будущего. В этой горячке возбуждения, в азарте борьбы человек становится малочувствительным к физической боли, стирается инстинкт самосохранения.
Так рождаются бойцы. Мотив доказать себе и другим, что тебя недооценивают, что ты можешь то, на что не способны те, кому все дается легко, вызывает постоянное стремление соревноваться, причем с теми, кто заведомо сильнее тебя. Появляется соревновательный азарт. Злость на себя равноправно сосуществует со злостью на других. Только торжество победы на время снимает зуд недовольства.
Бойцы в любую неожиданную минуту могут взорваться, «психануть» — и эти дикие, необузданные взрывы агрессии производят устрашающее впечатление на окружающих, парализуют их волю.
Место вытравленной жалости к себе, инстинкта самощажения захватывает азарт борьбы. В своем максимализме боец не останавливается, даже теряя сознание. Вспомните бег Хуберта Пярнакиви на 10 000 метров в Филадельфии — в легкоатлетическом противоборстве США — СССР 1959 года.
Азарт бойца специфичен. Он отличается от азарта Человека Потребностного. Это не влечение испытать свои силы. Это не риск ради получения сильных ощущений. Азарт бойца основан на честолюбии. Здесь среди социальных предпосылок можно назвать конкуренцию в честной борьбе за первенство. Поэтому в большинстве своем бойцы встречаются среди спортсменов и воинов. О древних римлянах пишет Гай Саллюстий Крисп: «…когда царская власть обратилась в грубый произвол, строй был изменен — римляне учредили ежегодную смену власти и двоих властителей… Как раз в то время каждый начал стремиться ввысь и искать применения своим способностям… Молодые, едва войдя в возраст, трудились, не щадя сил, в лагере, чтобы постигнуть военное искусство на деле, и находили больше радости в оружии и боевых конях, чем в распутстве и пирушках. И когда они мужали, то никакие трудности не были им внове, никакие пути — тяжелы или круты, ни один враг не был страшен: доблесть превозмогала все. Но горячее всего состязались они друг с другом из-за славы: каждый спешил сразить врага, взойти первым на стену и в миг подвига оказаться на виду. В этом заключалось для них и богатство, и громкое имя, и высокая знатность. К славе они были жадны, к деньгам равнодушны; чести желали большой, богатства — честного…»
