Слушая рассказ свидетеля Владимира Стремянного, Монин делал пометки в блокноте: «Выяснить все о Шкурове, допросить. Побеседовать с Федюшевым, Озеровым…»
Предрассветным осенним утром из небольшого домишки на окраине города вышел высокий человек в потертой кожаной куртке и брюках галифе, обшитых кожаными леями для верховой езды. Город еще спал. Пройдя мост через речку Джабай, человек быстро зашагал по тракту. Холодный ветер обдавал лицо путника. Он ускорил шаг в надежде что если не встретит какого-либо попутного транспорта, то к вечеру, может, еще успеет и пешком добраться до места.
В тот момент, когда человек в кожанке притворил за собою калитку, из другого двора, неподалеку, вышла пароконная подвода и двинулась по тому же тракту. На сене, взятом про запас, закутанный в брезентовый плащ, полулежал угрюмый возница. Хорошо отдохнувшие за ночь кони рвались вперед, но человек, правивший ими, натягивая вожжи, не давал им разогнаться, и кони, выгибая лоснящиеся от мелкого дождя шеи, сбивались на ровный шаг. Завидев на дороге пешехода, ездовой осадил коней, видимо, не желая обгонять идущего впереди. Так продолжалось с полчаса. Но вот бричка начала нагонять пешехода, и человек в кожанке взял вправо, к самой обочине тракта, освобождая путь. В правом кармане он нащупал ребристую рукоять револьвера. В то время на дорогах было небезопасно: по селам и колкам прятались в одиночку и группами недобитые белогвардейцы, еще не выловленные бандиты из «зеленых». При каждом удобном случае, если нападение сулило какую-либо поживу, они, не задумываясь, пускали в ход оружие, жестоко расправлялись со своими жертвами. Словом, на этой утренней дороге пешему можно было всего ожидать.
Оглянувшись, Монин — а это был он — разглядел в рассветной дымке силуэт человека, спокойно полулежащего в телеге. Возница не проявлял ни малейших признаков беспокойства, и это несколько озадачило чекиста. Так может вести себя, размышлял Монин, или очень смелый человек, или же отпетый бандит. Но кто бы он ни был, нужно быть готовым ко всему.
— Тпру, — натянул вожжи возница, поравнявшись с Мониным. — Далеко ли путь держите в столь ранний час? — Обращение на «вы» как-то не вязалось с внешним обликом незнакомца и его одеждой. В то же время от внимания Монина не ускользнули две насторожившие его детали: судя по первым же произнесенным им словам, незнакомец был не из тех, кого презрительно называли «деревенщиной». Зорким взглядом чекиста Монин заметил, что вожжи ездовой держал в левой руке, а правую засунул за борт брезентового плаща, выпиравшего на груди. Нетрудно было догадаться, что попутчик вооружен. Однако, как показалось Монину, нападать он не собирался. Поэтому, решил чекист, глупо было бы упускать возможность проехать хотя бы часть пути. Воспользовавшись тем, что незнакомец заговорил первым, Монин весело ответил:
— Путь мой не так далек, но и не близок.
— Садитесь, вдвоем веселее будет.
Монин легко прыгнул в бричку.
— А далече ли вы? — в свою очередь полюбопытствовал он.
— В Мариинку.
— Известное место. Тогда нам совсем по пути, — оживился Монин, и это в свою очередь не ускользнуло от глаз возницы.
— Хорошо, если так, а то ведь пути-дороги могут разойтись. Как в сказке: пойдешь налево — смерть повстречаешь, направо — голову потеряешь, а прямо пойдешь — ничего не найдешь.
— В приходском учились?
— Это вы точно заметили, молодой человек… Вот кабы так всегда да все примечали, что в жизни деется…
— О чьей жизни вы говорите?
— О тех, кто испокон веков умением и старанием своим хлеб выращивал, кормил семью свою, да и всех прочих, городских особливо.
— Так ведь теперь земля у своих хозяев, у тех, кто ее обрабатывает.
— Обрабатывает… — повторил с какой-то странной интонацией возница. — Этому еще научиться надо! Землица, она, как писал граф Толстой, любит заботливые руки, как нежная жена ласку любимого мужа. Читали поди? Иль не до книжек нынче? А темный мужик научился пока только отбирать землю, а вот как он будет хозяйничать на ней? Ни лошади, ни хомута, ни плуга…
— У кулаков все заберем и отдадим бедным крестьянам, а хлеборобскую науку они веками изучали и вместе с любовью к земле в душе своей носят. Да ведь не только силы свои, — ум свой, талант земледельца отдавали ненасытному кулаку. И сейчас мироеды еще сосут кровь. Но время их прошло, и рабоче-крестьянская власть потрясет амбары, набитые хлебом, если кто излишки добром для общей пользы не отдаст.
— Коммунию введете? На спине кулака в рай думаете въехать? Мастера вы из чужих сусеков хлеб выгребать. На грабеж средь бела дня это похоже, — криво усмехнулся возница. Но, спохватившись, сразу же сменил выражение на лице, которое стало каким-то глуповатым и озабоченным.
— А может, и правильно делают коммунию эту, — негромко произнес он. — Сообща на земле работать сподручнее…
И умолк, думая о чем-то своем, тайном.
— Да вы-то сами-то к какому классу принадлежите? — спросил Монин после недолгого молчания.
