Стоит поле нескошенное, просится: «Скоси меня, а то от дождя погибну!»
Ветер завихрил пшеницу, спутал тяжелые колосья, скрутил их, точно в снопы. Торопится Коля, хочет обогнать ветер, поскорее собрать решета, взойти на мостик и скомандовать, как капитан на корабле: «Полный вперед!» Да разве решишь задачу, если не знаешь правил, по которым она составлена? Нет, не решишь! Как ветра в поле не обогнать! Уж тень от тучи бежит, скользит над деревьями рощицы, цепляется за их верхушки, вот перейдет мостик и будет здесь.
Торопись, Перепелкин! Думай быстрей, Николай! Вспомни уроки, когда ты знакомился с комбайном, «по косточкам» разбирал машину. Время не ждет!
Время! Хорошо сказал о нем поэт Роберт Бернс. Лучше и не скажешь:
Ты ведь, Перепелкин, мог сегодня утром и не разбирать решета, да побоялся, что засмеют. А теперь плохо твое дело! Упустил ты время. А ведь найти можно любую утерянную вещь, потерянное время — никогда.
В то самое утро, когда Коля мучился подле разобранного решета комбайна, между комбайнером Кустовым и механиком Балашником произошел такой разговор:
Кустов. И долго еще ты будешь мариновать мое приспособление к уборке на склонах?
Балашник. Твое?
Кустов. Моего помощника. Какая разница?
Балашник. Вот не думал, что у тебя помощник грузин.
Кустов. Какой грузин? Это Перепелкин Коля! Школьник наш, солнечновский.
Балашник. И говоришь, что он не грузин?
Кустов. Вот привязался! Грузин да грузин. Да он…
Балашник. Арап.
Кустов. Что?!
Балашник. Жулик!
Кустов. Кто?
Балашник. Да твой Куропаткин! Ученик и помощник.
Кустов. Перепелкин. А ну, объясни!
Балашник. Могу. Хоть ты и опытный комбайнер, а обдурил тебя мальчишка. В Грузии много земель, которые расположены на склонах гор. Ну, а ты же сам знаешь, что при работе комбайна на участке, имеющем уклон всего в пять градусов, потеря зерна составляет примерно десять процентов. И причину знаешь: при работе комбайна на неровной местности нарушается режим работы решета — масса нормально не обрабатывается, и потому…
Кустов. Ты мне лекцию не читай. Ты скажи, почему Перепелкин арап и жулик? Слышишь?
Балашник. Слышу! Не глухой. Объясню. Чертеж этот был напечатан в книге, которая рассказывает про опыт грузинских механизаторов. А твой Куропаткин…
Кустов. Перепелкин!
Балашник. Извиняюсь. Одним словом, твой первейший помощник чертеж из этой книги — как бы это сказать, чтобы тебя не обидеть, — позаимствовал, что ли. И самую эту идею приспособления тоже, это самое, позаимствовал на все сто процентов. Наши ребятки как раз в это время были в нашей библиотеке и еще поражались, какой молодец: маленький чертежик из книги, а как здорово копирует. Твоего этого Куро…
Кустов. Перепелкина!
Балашник. Извиняюсь. Твоего Перепелкина чуть было за инженера не приняли. Думали, что он выполняет какое-нибудь задание Каляги. А он, видишь ли…
Кустов. Хватит! Все ясно. Я с этим новатором-изобретателем поговорю. А приспособление готово?
Балашник. Можешь забирать. Здорово грузины эту штуку придумали…
Вот на этом и кончился разговор знатного комбайнера Кустова со старшим механиком Балашником. А дальше события развивались так.
Хлынул дождь. И какой! Утро сменилось ночью, суша стала водным пространством, будто это было не пшеничное, а рисовое поле.
Коля успел только подхватить брезент с гайками и шурупами, завернуть их кое-как, прижать к груди и бежать в домик бригады.
Ну и дождь! Завихрил, закружил, заломал колосья. Положил их на землю и ну молотить!
Сколько же длился этот ливень?
А кто его знает? Если спросить Колю, он скажет: год. Ему время-то, когда по его вине гибли хлеба, показалось вечностью…
Но дождь прошел быстро. Темно-фиолетовая, будто чернилами наполненная, туча отлетела куда-то вбок, и над хлебами во все лучи засветило солнце. Дождевые капли сразу же показались драгоценными камнями, лужи превратились в зеркала, а крыша домика бригады стала вроде лакированной. И стало не просто жарко, а парко, как в бане. Пар пошел от столов и навесов полевого стана, пар повалил от кузовов автомашин, от брезента, который прикрывал машины. Брезент этот повис, превратился в чашу, до краев наполненную дождевой водой.
Коля стоял в луже, закатав бубликом брюки. Под навесом «табора» дождь не промочил его. Но Оле-копнильщице казалось, что после дождя Коля стал какой-то размытый, ослабленный. Он стоял не шевелясь, а бурные потоки желтой воды обмывали его ноги, как весеннее половодье обмывает быки моста.
— Ко-о-ля! Никола-ай! — закричала Оля, сложив ладони рупором у рта.
Коля не откликнулся. И тогда Оля, шлепая по воде, подошла к нему и, крепко схватив за плечи, тряхнула:
— Ты что?
— Ничего.
— Монумент!
— Что?
— Ничего! — И засмеялась. — Работать надо…
