А может, он всё-таки заболел? Лежит дома в тяжёлом состоянии! А Наташа - опять в отъезде, кто же за ним присмотрит, кроме матери. Эх, Геннадий, так бы и сказал. Разве, сынок, материнское сердце можно успокоить? Мало ты ещё знаешь, хоть и учишься в высшей школе. Если действительно на Павла напала болезнь, то такая, как Наталья, от него ещё и отвернется. Тогда он поймёт, что мать говорила правду. Ничего сейчас она не будет говорить, но, когда выздоровеет Павел, немного успокоится, отрежет ему: «Не жалей о ней, это даже лучше, что ушла, - пусть идёт на свою голову, потому что настрадался за свой век - да и только, а ты ещё молод, вся жизнь впереди, и будет у тебя жена, которая будет любить тебя, уважать, и ты её будешь любить, и оба будете счастливы!..»
Такси уже остановилось. Поспешила мать, вышла из машины первой, и в подъезде подождала сына, а потом тяжело начала подниматься наверх, держась за поручни - сердце ещё тревожнее забилось. Господи, - говорила уже себе, чтобы тот с собой хоть какой-то беды не сделал, ведь никакая женщина не стоит того, чтобы себя жизни за неё лишать!
И стала, как вкопанная, посмотрев на дверь, которая была обита изорванным зелёным дерматином. Подумала: воры!.. Ограбили дом! Знали, что Наталья в отъезде. Павел - на работе, или, может, где-то допоздна задержался - и на тебе: ворвались в квартиру. Но почему на двери печать и поперёк - шнурок?
Геннадий тоже этому удивился и забеспокоился сразу - где же тогда Павел? И остановил, задержал мать, которая уже дрожащей рукой потянулась к шнурку с печатью.
- Подожди пока! Не видишь - запечатано.
- Что запечатано? Кто это сделал?
- Милиция, наверное.
- Почему?
- Разве я знаю?
- Так а где Павел, где он?
- Значит, в милиции... Если не в тюрьме.
Почувствовала, как от ужаса у неё встают волосы:
- В тюрьме?
- Я только догадываюсь.
- Что он сделал?
- Сейчас скажу, сейчас тебе скажу...
- Говори!
- Павел убил Наталью...
Мать сразу не могла даже опомниться. Наконец, она пришла в себя:
- Этого не может быть! Не верю - никого Павел не убивал! Сама, вероятно, на себя руки наложила, а Павел не виноват. Сейчас пойду к ним и скажу!
- На слово не поверят.
- Поверят! - возразила, впопыхах поправляя на голове платок.
Почувствовала после этого Олимпиада Романовна, что силы неожиданно её покидают. Ноги подкосились, в глазах потемнело, среди белого дня будто наступила ночь. Схватилась она за косяк, а рука упала на шнурок с печатью - он сорвался и дверь открылась. Раскинула руки и, держась то за одну, то за другую стенку, вошла в квартиру, жалобно заплакала: - Павлик мой, Павлик!
Но вдруг замолчала, оглянулась, будто надеясь, что Павел откликнется. Малым не раз залезал под кровать, а потом смеялся, что не могли его найти. Почему-то ей захотелось увидеть Павла ещё ребенком, хоть давно взрослый. Он невинный, он...
Слёзы, которые до этого душили её, теперь уже обильно полились из глаз. Упала на диван, спрятала лицо под подушку. Но вскочила, взывая к сыну во весь голос:
- Павлик этого не делал, Геннадий! Не убивал её! Слышишь, не убивал!
- Что вы меня в этом убеждаете, мама?
- Павлик мне скажет. Перед матерью не сможет крыться ничем. Скажет, что он ни в чём не виноват, а они пусть слышат... Слабого он характера, я знаю, но добрый, добрее и на свете нет... - И замолчала, жадно глотая воздух.
Геннадий бросился к телефону:
- Медицинская помощь?!
Подбежал потом к матери, помог лечь. Широко открыл окно, думая: что же дальше? Не знал, хорошо ли поступил, что вытащил сюда мать. Может, было бы лучше, чтобы она ничего не знала? Ведь ничем ни Павлу, ни Наталье не поможет. Но думал - мать... К кому же должен был побежать, когда в их семье случилась такая беда?
Обнял мать за плечи, а она, не обращая на него внимания, смотрела в пространство. Спросил ласково Геннадий:
- Вам немного легче, мам?
Не отвечала.
Сын неожиданно почувствовал, что он какой-то беспомощный. Если она ослабнет, то в эту трудную минуту не будет иметь поддержки не только Павел, но и он, Геннадий. В этой ситуации он как бы тоже - под грозовыми тучами. Думал о смерче, который может вдруг подбросить его, чтобы упал, разбился.
- Мама, мы без вас пропадём!
Удивился: где это вдруг сила у матери взялась? И плакать она перестала, и тяжело дышать. Видно, все матери такие, - подумал Геннадий, - когда надо в беде за ребёнка своего постоять, то и на великий подвиг способны.
Действительно, никому не повредит, если мать пойдёт в милицию и скажет, какие у неё сыновья! Знал, в протокол, может, и не запишут, а всё-таки - материнское слово, пусть выслушают! Только не сегодня. Сегодня же выходной, да и матери надо отдохнуть.
На второй день Олимпиада Романовна собралась в милицию. Вышла, уже не шатаясь и не хватаясь за стены. Геннадий - за ней. Дверь лишь кое-как, временно с вечера починил, чтобы можно было запереть.
- Боюсь я, Геннадий, - оглянулась мать.
- Да что тебе сделают?
- Я боюсь за тебя.
- Разве я в чём-то виноват?
- Не знаю, Геннадий. Скажи мне... а ты не боишься ничего?
- Ничего!