На немецких эскулапов крик его израненной души не произвел никакого впечатления. Лишь Жизнев на секунду отвлекся от дискуссии:
– Андрей Семенович, идите в палату. Катетер снимут после обеда.
И, предвосхищая бурную реакцию на свои слова, добавил:
– В каждом монастыре действует свой устав, и не в наших силах его изменить, даже если очень хочется.
Время снова остановилось. Чего только не делал Андрей Семенович за эти четыре часа, с кем только не поговорил! Голодный, измученный ожиданием, он стоял в центре палаты, когда в дверь неторопливо вплыла представительная делегация: старший врач, доктор Тобол и медсестра Кристина.
«На колени, что ли, броситься перед ними, – подумал Андрей Семенович. – Так ведь мочесос не даст».
Дымова завели в туалет. Он не стал смотреть, какие манипуляции выполняет медсестра, но уже через несколько секунд услышал слова старшего врача: «Вы свободны». Посмотрел вниз и увидел, что его тело отделено от штанги-мучительницы.
Врачи заставили Андрея Семеновича выполнить несколько движений и вынесли «приговор»:
– У вас не будет самопроизвольного мочеиспускания.
«Господи, до чего же прекрасные слова! Почему я не слушался родителей и не учился музыке? Может, написал бы на них песню», – начал растекаться мыслью по древу Андрей Семенович.
Он хотел расцеловать всю врачебно-сестринскую бригаду, но не тут-то было. Им предстояло обойти палат двадцать. И, кроме того, для них его освобождение от мочесоса не было событием. Не успел он сказать и двух слов, как их и след простыл.
– Ну, что скажете, свободный мужчина? Чего больше всего хотите сейчас? Наверное, Даниелу увидеть? – с ехидной улыбкой спросил Жизнев.
– Вот и не угадали, дорогой мой человек. Больше всего я хочу помыться жесткой мочалкой. Стоять под душем, драть свою кожу, как дерут кожу врага, и не бояться – вы слышите – не бояться задеть долбаную штангу и испытать приступ такой боли, от которой темнеет в глазах и едва слезы не льются. Это в пятьдесят-то семь лет! Слушайте – и еще я хочу выйти из этого заведения как можно скорее.
– А это идея, – одобрительно улыбнулся Жизнев. – Сегодня, наверное, уже не получится, а завтра, то есть в четверг, можно попробовать.
– Давайте прикинем, что нам нужно сделать, – Андрей Семенович присел на кровать, делая это очень осторожно, как хорошо выдрессированный щенок. Но тут же вспомнил, что свободен, черт возьми, от дурацкой связи со штангой, и грохнулся на постель так, что она жалобно заскрипела.
– Во-первых, я хочу сделать подарок профессору. Что Николаич дарил после операции?
– Тут все стандартно, Андрей Семенович.
Жизнев развалился в кресле и глядел на него с нескрываемым удовольствием.
– Надо купить золотые запонки или заколку для галстука, причем на определенную сумму, не больше и не меньше. Надеюсь, вы понимаете, почему.
– Конечно, понимаю, – бодро отрапортовал Дымов. – Меньше нельзя, потому что он профессор, а не медбрат. А если больше, я поставлю его в неловкое положение, так как за меня ему и так заплачено. Хорошо, с профессором мы решили. Я буду очень вам признателен, если вы подберете что-нибудь из золота на небольшую сумму. Теперь – фрау секретарша. Для нее у меня есть маленькая палехская шкатулочка. Как думаете, подойдет?
– Андрей Семенович, вы решили устроить из этой клиники нашу районную поликлинику? Может, еще конвертик кому-нибудь сунете в карман халата? Что за пережитки социализма!
– Вы знаете, Александр Владимирович, к социализму у меня, как ни странно, двоякое отношение. С одной стороны, не за что его любить, а с другой… Если отблагодарить человека, который меня спас, называется социализмом, считайте, что я – ярый социалист. Кстати, я неправильно выразился. Майер – один из руководителей команды, которая меня спасла. Вы тоже меня спасли. Даже больше, чем герр профессор.
– Ну ладно, – сказал Жизнев. – Вы в этом вопросе главный, так что делайте как хотите.
– Нет, Александр Владимирович, я вам кое-что скажу. Смотрите, секретарша профессора должна устроить меня в какую-нибудь палату. Они все здесь приблизительно одинаковые – большие, удобные и хорошие. Но она поступила иначе, помните? С ее слов, выбрала лучшую палату, которую специально держала для меня несколько дней. Может быть, это и неправда. Но в тот момент мне было радостно, что вдали от близких кроме вас у меня есть человек, который заботится обо мне чуть больше, чем положено по долгу службы. Дальше – в предоперационный день она рассказала о том, как я буду звонить домой из реанимации, очнувшись от наркоза. То есть она мне, как само собой разумеющееся, сказала, что после операции будет обычная жизнь. Вы понимаете – будет жизнь! Поэтому я и хочу, чтобы кроме денег, часть которых придет к ней в карман, она получила от меня маленький сувенир и вспоминала меня с таким же хорошим чувством, с каким я буду вспоминать ее.
– Наверное, вы правы. По-человечески я прекрасно вас понимаю, – сказал Жизнев после некоторого раздумья.
