«А может, и нет в школе гарнизона? А если и есть, не сторожат же они все время. Скорее ночью дежурят, а сейчас спят, как совы. Один бросок — и я на огороде, в кукурузе. А там — бороздой. В самом деле, не сидеть же мне тут до следующей ночи. Позднее народ проснется. Пойдут к колодцу, выйдут на огороды… Скот погонят. Нет, ждать нельзя…»
Но сердце… отчего оно так странно себя ведет? То сжимается и словно замирает, то начинает стучать так, что даже в висках болью отдается. Кажется, никогда еще так не билось. Ни тогда, когда в февральскую ночь на озере появились финскне лыжники, ни даже тогда, когда готовился прыгнуть с самолета в черную бездну, не зная, что внизу: лес, поле или болото, и кто встретит — свои или враги? А ведь здесь известно, кто встретит, — самые близкие, родные люди, жена, дочка… Успокойся же, глупое сердце!
Петро еще раз внимательно оглядел огороды и школу. Привстал на одно колено, как на старте беговой дорожки, переложил пистолет из штанов в карман потертого, мокрого от росы пиджачка — чтоб был под рукой, если понадобится. Несколько шагов прошел, низко наклонившись. Потом немного выпрямился и, разрезая головой воздух, молнией проскочил выгон. Присел за плетнем, оглянулся назад. На серебряной нетронутой росе ярко-зеленые следы казались неестественными, не человечьими — слишком уж он широко прыгал. Не понравились следы. Лучше было тянуть ноги, чтобы получилась сплошная тропка. Напрасно так бежал. Нельзя бежать. Надо идти не спеша, чтоб издалека казалось, что идет свой человек и никого не боится. Так рассудив, Петро перелез через плетень, в кукурузе постоял немного, поглядел вокруг и тихим шагом пошел по борозде. Даже попробовал, чтоб успокоиться, насвистывать.
Вот и ворота. Они приоткрыты. Петро прислонился плечом к верее, затаил дыхание, прислушался. Тихо. Хорошо, что ворота не закрыты — не будут скрипеть. Протиснулся в щель. Выглянул из-за хлева.
У крыльца умывался мужчина. Стоял наклонившись, спиной к Петру. Перед ним на скамейке ведро, он зачерпнул из него кружкой, сам себе полил на руки, плеснул пригоршню в лицо, фыркнул. Вылинявшая майка, загорелые руки, давно не стриженная голова. Фигура и плечи не стариковские. Это не Сашин отец. Брат?..
Человек, должно быть, почувствовал чужой взгляд и быстро обернулся, как-то неловко переступив ногами. Взгляды их встретились, и… Петро мгновенно узнал его. Может быть, он не узнал бы так сразу, если б не думал об этом человеке. Он думал о нем и в землянке под Мурманском, и на посту под Кандалакшей, и в госпитале… Только за последние сутки не вспомнил ни разу, потому что узнал, что Саша дома, значит Лялькевич никак не может быть там, где она. Не может? Нет, он очень близко! Вот он! Значит, не зря терзался.
Не подвело предчувствие. Чудовищная измена застала его там, куда он так стремился! Злоба, лютая злоба затуманила ум.
Одним прыжком он очутился возле Лялькевича. Левой рукой схватил за грудь, смял майку так, что у того оголился живот.
— Присосался, сукин сын? Войной воспользовался? — И, не дав Лялькевичу рот раскрыть, по-боксерски (так учил Кастусь, он добивался, чтоб разведчики всё умели) ударил по мокрой переносице и сильно толкнул в грудь.
Лялькевич перелетел через крыльцо, загремев деревяшкой, которой Петро и не заметил.
Считая, что сделано все, что надлежит в таком случае, и больше ему тут делать нечего, Петро бросился обратно на огород и дальше — в лес, где можно укрыться от любой беды и выплакать свою тяжкую обиду.
Саша услышала грохот, вышла из хаты посмотреть, что случилось, увидела Владимира Ивановича на земле и… прыснула: накануне прошел дождь, у крыльца стояла грязная лужа, и комиссар сидел прямо посередине. Но, увидев, что из-под ладони, которой он зажимал нос, течет кровь, испугалась и забеспокоилась. Наклонилась, помогая подняться:
— Что с вами?.. — но тут же спохватилась и громко спросила: — Что с тобой, Петя? Кто это тебя?
— Кто? — он обхватил ее левой рукой за плечо, оперся, чтобы подняться.
— Кто? — Саша оглянулась. — Никого ведь нету. Почему ты упал? Голова закружилась? Я говорила! Нельзя косить без шапки. Такое солнце…
Поднявшись на ноги, он не снял руки с ее плеча. Никогда им не приходилось стоять так близко друг к другу. Вот она, любимая, славная, заботливая. Прямо из ведра пригоршней черпает воду, чтоб обмыть ему лицо, как ребенку, как сыну, которому разбили нос. Не много надо — смолчать, и можно быть уверенным, что тот, настоящий Петро никогда уже больше не вернется. Тогда можно надеяться, ждать… Искрой мелькнула эта мысль — и он весь передернулся, покраснел. Какая подлость! Не сказать о том, кто ей всех дороже? Солгать этим чистым доверчивым глазам? Да он бы возненавидел себя после этого, потерял бы право быть коммунистом, партизаном, комиссаром. Он уже совершил… совершает преступление уже потому, что так долго молчит. Надо задержать, вернуть его! Вернуть как можно скорей!
Лялькевич крепко сжал Сашино плечо.
— Кто? Он! — и кивнул на огород.
— Кто — он? — удивилась Саша.
— Петро.
— Какой Петро?
— Твой.
