- 18+
Куда повезутъ – никто не знаетъ. Командиръ эшелона, прапорщикъ Королевъ, можетъ, и знаетъ, но не говоритъ никому, хоть и замѣчательный господинъ. Унтеръ-офицеръ Курочкинъ не разъ выпытывалъ:
– Черезъ Москву, ваше благородiе, поѣдемъ… время улучить – можно сбѣгать, полушубочекъ закупить… Въ Москвѣ всякiе полушубки въ офицерскомъ Обществѣ…
Но прапорщикъ не идетъ и на это.
У Курочкина въ Москвѣ невѣста, и ему очень хочется, чтобы черезъ Москву. А говорятъ, что передадутъ на Орелъ, а тамъ на Смоленскъ. Все возможно. Говорятъ, что черезъ Москву – вѣрнѣй: столица, и начальство, можетъ, пожелать взгялнуть, и, вообще, – такой городъ!
– Будто, удобнѣй черезъ Москву… – говоритъ фельдфебелю Курочкинъ и накручиваетъ усики въ колечки. – Главное дѣло, узелъ. И на сѣверъ, и на югъ. Конечно, типографiя мѣстности, значитъ теперь… горячее время, а на Москву все крюкъ.
Не знаетъ и фельдфебель.
Обѣдаютъ въ баракахъ, при станцiи. Кормятъ хорошо – лапша и макароны на маслѣ. Хоть и морозъ, а тепло, лица у всѣхъ покраснѣли, клубится паръ. Играетъ на вокзалѣ оркестръ гимназистовъ, провожаютъ жители. Родныхъ мало: почти всѣ изъ иныхъ мѣстъ. Провожаетъ кой-кто изъ бабъ. Бабы не плачутъ – еще не успѣли привыкнуть, но провожаютъ сердечно. Суютъ узелки, напоминаютъ глазами: пиши, молъ, Вася! – Понятно, напишу.
Длинный гимназистъ, въ аломъ шарфикѣ на тонкой шеѣ, бѣшено тычетъ палочкой, какъ тотъ инженеръ-профессоръ, который когда-то далъ въ городѣ концертъ, игралъ героическую симфонiю. Трубятъ „Варяга“. Когда эшелонъ садится по вагонамъ-теплушкамъ, гимназисты снимаютъ фуражки и играютъ: Стройся, гвардiя, рядами! Гренадеры, строй каре!“.
Изъ вагона, напротивъ, отвѣчаютъ: – „Со восхода солнце свѣтитъ, командеръ прiѣдетъ къ намъ!“. Въ другихъ вагонахъ – по-разному. Гдѣ взводный Курочкинъ – про „дѣвочку съ кудрями“, дальше – „канарей въ клѣткѣ сидитъ, канарей пѣсни поетъ“, а тамъ – „сѣрый селезень плыветъ“, а дальше – не разобрать.
Молодой прапорщикъ принимаетъ честь саженнаго жандарма и послѣднiй разъ козыряетъ съ очень серьезнымъ видомъ дочери батальоннаго, которая ему нравилась, и съ которой, за мѣсяцъ службы, не успѣлъ сказать и десяти словъ. На путяхъ у депо рабочiе машутъ картузами, но поѣздъ не отзывается – зима.
Плывутъ чужiя мѣста подъ снѣгомъ – лѣса, лѣсочки, кусты, рѣчушки съ бурыми метелками въ бережкахъ. Неохота смотрѣть. Дорого посмотрѣть на родное – пусть хоть болотина, гдѣ косили, пусть ручеишка, гдѣ когда-то лошадь поили, пусть хоть столбикъ на полѣ, невѣдомо для чего стоящiй.
Молодой солдатъ Ждановъ сидитъ у окошка: можетъ, не чужiя скоро будутъ мѣста. Не скоро, верстъ триста до нихъ. Можетъ быть, и не будетъ ихъ. А если не на Москву, – тогда будутъ; только, пожалуй, ночью поѣдутъ, – не увидишь.
– Да уѣзду-то ты какого? – спрашиваетъ товарищъ, который хочетъ, чтобы в Москву, хотя ему до Москвы интересу нѣтъ – взглянуть только. – Этого? Нѣтъ, до энтого не доѣдемъ.
– Чую, черезъ Москву! – говоритъ Куочкинъ отдѣленному. – Сонъ видалъ.
– Невѣсту опять?
– Нѣтъ, ягоды. Какъ ягоды – исполняется.
– А у меня ягоды къ нехорошему.
– Это когда ѣсть. А тутъ онѣ мнѣ на лужку были представлены.
Ждановъ слышитъ Курочкина, и сосетъ у него на сердцѣ. Ну, скоро Орелъ, тогда объявится. Нѣтъ, не скоро.
– Орелъ городъ знаменитый! – говоритъ Курочкинъ, наливая чай въ синюю кружку. – Городъ древнiй – Орёлъ! Орловскiе – самые отчаянные.
Густо отъ махорки и новыхъ сапогъ, паритъ. Топятъ жарко. Трое сидятъ передъ печкой на карточкахъ, будто у костерка, и глядятъ въ огонь. Усиковъ еще нѣтъ, глаза дѣтскiе, словно порядились солдатами и балуются у огонька. Пекутъ картошку. Насовалъ кой-кому въ карманы старичокъ-лавочникъ, у вокзала, когда закупали ситнаго и махорки. Стали было на штыкѣ печь, но Курочкинъ не дозволилъ.
– Штыкъ на непрiятеля береги, пуще глазу! Ну-ка, какъ у васъ спеклось, дай-ка…
Жданова не интересуетъ картошка. Не думаетъ и о томъ, куда идетъ эта очередная рота пополненiя. А вотъ – куда изъ Орла? Въ Орлѣ онъ ни разу не былъ, и не до Орла ему. А есть на пути между Орломъ и Смоленскомъ мѣсто…
– Рѣчка тамъ Чолкна… Не знаешь?
– Не знаю. Оку знаю.
– Нѣтъ, Чолкна… Маленькая, налимовъ много. А на ней моя деревня. Скворча называется.
– Не знаю. У насъ Зайцево есть… еще Хомуты, большое село!
– Если мимо поѣдемъ, мнѣ духомъ добѣжать, съ версту.
До Скворчи отъ узловой станцiи больше четырехъ верстъ, но онъ говоритъ всѣмъ, что съ версту. Сказалъ и Курочкину. Такъ научили его въ батальонѣ знающiе – дѣло бывалое. А то ротный не пуститъ. Да, Скворча… Какъ сѣлъ въ вагонъ, такъ и сталъ разсказывать про Скворчу, которую никто не знаетъ. Тамъ графское имѣнье, съ прудами, графъ богатый, всѣ его знаютъ: генералъ Грушевъ.
– Это не можетъ быть, – говоритъ сосѣдъ. – Графъ выше генерала.
– Нѣтъ, вѣрно. На почтѣ извѣстно, что генералъ. Четыре медвѣдя у него въ каменномъ сараѣ… заводъ желѣзный. Церковь въ Лиховѣ старинная, съ Ивана Грознаго. Два монастыря…
– И у насъ монастыри есть. А грыба много?
– Много. Тамъ у меня мать съ отцомъ, двѣ сестры… одна замужняя, другая – дѣвушка.