„Дуньку не захвачу, пожалуй“, – думаетъ Ждановъ, – на фабрикѣ“…
Синее утро. Орелъ. Поѣздъ стоитъ два часа.
– Орелъ? – Орелъ.
Курочкинъ убѣжалъ. Слышно – будетъ прицѣпъ. Проходятъ, въ затылокъ, по-двое, съ мѣшками, въ сѣрыхъ папахахъ. Шумятъ. Музыки не слыхать. Значитъ, еще эшелонъ.
Бѣжитъ мужикъ въ рыжей шапкѣ, въ овчинномъ воротникѣ; спотыкается на полу тулупа.
Прошелъ офицеръ, за нимъ солдатъ съ чемоданомъ у головы, кто-то въ формѣ, – студентъ, должно быть, – и барышня въ бѣлой шапочкѣ и съ платочкомъ у носа. Опять пробѣжалъ мужикъ съ сѣрымъ мѣшкомъ, волочится за нимъ красный кушакъ, путается въ ногахъ. Три бѣлыхъ хлѣба у него подъ-мышкой – вотъ-вотъ выскочатъ. Все останавливается, ищетъ глазами, дергаетъ солдатъ за рукавъ – распрашиваетъ. Три бабы бѣгутъ за нимъ, закутанныя въ красные, въ зеленую клѣтку, платки. „И чего это онъ?“ – думаетъ Ждановъ и видитъ опять – уже съ другого конца бѣжитъ все тотъ же мужикъ, шапка у него сдвинута, бѣлые хлѣбы уже несетъ самая высокая баба, одна нога его въ двери, а голова смотритъ назадъ, и ротъ ощерился. Кличутъ его. Онъ машетъ мѣшкомъ на себя, зоветъ.
Всѣ четверо сбились въ кучку, къ стѣнѣ, съ ними солдатъ. Мужикъ все дергаетъ его за рукавъ и тычетъ пальцемъ по воздуху, – разсказываетъ, должно быть, какъ искали.
Проходитъ сѣдой полковникъ, съ орлинымъ носомъ и черными, лохматыми бровями, тяжело опираясь на палку; за нимъ вѣстовой съ синей тетрадью. Провели солдата съ зеленымъ лицомъ, прапорщикъ пишетъ, отрываетъ листокъ и даетъ унтер-офицеру, машетъ рукой – должно быть, отправить въ околотокъ.
Приходитъ Курочкинъ, говоритъ Шкробову:
– Нѣтъ, у машиниста справлялся… на Брянскъ.
Ждановъ ежится въ уголокъ, старается дышать тише. На Брянскъ!
– Прощай, Москва, златыя главки! – отзывается сверху Рыбкинъ, прыгаетъ внизъ и свиститъ:
– Штыкъ!
Нашариваетъ собачку подъ лавкой, тащитъ за лапки.
– Что, стерва… ѣдешь!
Поѣздъ идетъ. Солдаты пьютъ чай. Рыбкинъ несетъ Штыка къ печкѣ и все поглаживаетъ.
Собачка отворачивается и все моргаетъ.
– Штыкъ! – говоритъ Рыбкинъ, вѣшая ему на носъ баранку, – шабашъ теперь, къ нѣмцамъ ѣдемъ. Жилъ ты у барыни своей, супъ лопалъ… звали тебя Бобикъ, а то… Тузикъ… и знакъ у тебя на заду благородный…
– Чего собаку притащилъ, все равно бросишь… какъ по частямъ распредѣлютъ, – говоритъ бородатый Шкробовъ. – Штыкъ, подь сюда.
– Съ ней веселѣй. Я стихъ на ее сочиню.
Курочкинъ не разговариваетъ. Приладилъ ящикъ и пишетъ письмо. Ждановъ боится попасть ему на глаза. На Брянскъ! Сто двадцать пять верстъ до Брянска. Къ обѣду и попадемъ.
Морозное утро. Багровое солнце глядитъ въ окно. Много морознаго грохота. Лѣса, лѣса…
А какiе яркiе снѣга! Ѣдетъ кто-то полемъ, по вѣшкамъ. Куда ѣдетъ? На базаръ, домой… а то за дровами… Снѣгири теперь по садамъ, на солнцѣ. Приглядывается Ждановъ къ придорожнымъ деревушкамъ – бѣгутъ, бѣгутъ. Онѣ закутаны въ соломенныя шубы, дымятъ розовыми дымками – дышатъ.
Въ инеѣ ветлы, рыхлыя, нѣжныя, розовыя противъ солнца. Да какъ красиво! А ледъ на рѣчкѣ зеленый, какъ на Чолкнѣ. Бабы болтаютъ у проруби. Мимо, все мимо. Остались висѣть на пряслѣ мерзлыя рубахи. Прощай, дѣдъ! Куда-то идетъ съ салазками… Вороны полетѣли за риги… Синяя церковь, будто въ Настасьинѣ…
– Господинъ отдѣленный… – рѣшается, наконецъ, Ждановъ. – Позвольте доложиться…
И, робѣя, просится отпустить его побывать въ деревнѣ, съ версту отъ останова. Тамъ будетъ обѣдъ, а ему на часокъ только, обернетъ живымъ дѣломъ.
– Наврядъ отпускаютъ… – сомнѣвается отдѣленный и думаетъ. – Наврядъ.
Требуетъ Курочкинъ, похлопываетъ по рукѣ письмомъ, говоритъ – такого правила нѣтъ, нельзя. Смотритъ въ дѣтскiе глаза Жданова, которые не моргаютъ, мимо которыхъ сбоку несется за окномъ бѣлое, и спрашиваетъ неохотно:
– Какая деревня?
– Скворча… съ версту всего… по документамъ у меня, господинъ взводный!
Курочкинъ не знаетъ никакой скворчи, но ему знакомо, что чувствуетъ сейчасъ Ждановъ: улыбнулась Москва! А тутъ и совсѣмъ рядомъ.
– Доложу, ладно.
Ждановъ солдатъ исполнительный, на счету. Нѣтъ команднаго голосу, потому и не попалъ въ учеьную команду, а былъ бы и отдѣленнымъ. Очень смиренъ, и лицо, каък у дѣвушки.
Курочкинъ думаетъ о своей невѣстѣ, продавщицѣ въ кондитерской, вертитъ на указательномъ пальцѣ кольцо съ синимъ камнемъ и еще разъ говоритъ, что доложитъ.
Эти версты самыя длинныя. Въ гору подвигается поѣздъ, на станцiяхъ стоитъ долго что-то. Играютъ въ Уголкѣ „корочку“, Вальковъ вынулъ зеркальце и приглаживаетъ усики-ниточки, Шкробовъ читаетъ уставъ полевой службы. Курочкинъ лежитъ на спинѣ и разглядываетъ часы, какъ прыгаетъ стрѣлка. А завтра придетъ на вокзалъ Наташа, на всякiй случай прибѣжитъ по морозцу, отпросится въ магазинѣ, а онъ уже далеко будетъ. Достаетъ изъ клеенчатаго бумажничка конвертикъ съ „электрической“ карточкой и разглядываетъ въ ладоняхъ, какъ въ ковшичкѣ, худенькое лицо съ остренькимъ, какъ у птички, носомъ, взбитые волосы и открытую шею въ ямкахъ. Прикрываетъ лицо ладонями и цѣлуетъ. Отъ карточки пахнетъ ландышемъ. Прячетъ, беретъ старую газету и читаетъ о гибели цеппелина.