В школе Маша Воробьёва была личностью довольно известной. Прежде всего, своей необычной красотой: спокойные серые глаза, прямые светлые волосы, и сама вся какая-то утончённая – как редкий садовый цветок или как средневековый мальчик-паж. Кроме того, она занимала призовые места на самых разных районных олимпиадах, лучше всех танцевала на вечерах и дружила с местной футбольной звездой Феликсом Ржаевым.
Юлий был, во-первых, младше её на год, а во-вторых, ничем особенным, кроме хронической неуспеваемости по английскому языку, не выделялся. Поэтому, когда на одной из перемен Маша Воробьёва появилась в их кабинете с вопросом «Где тут у вас Медников?», это произвело на весь 9-й «Б» довольно сильное впечатление.
Девицы, толкая друг дружку локтями и многозначительно хихикая, указали на его стол – последний в первом ряду. Юлий в это время в срочном порядке списывал у соседа Мити какую-то нерешаемую задачу по химии.
– Привет, – сказала Маша, останавливаясь рядом. – У нас через две недели будет вечер, посвящённый Великобритании.
Юлий оторвался от тетради и молча на неё уставился.
– Ты нам споёшь какую-нибудь песенку на английском? – вежливо спросила Маша.
– Я?! – изумился Юлий.
Маша заглянула в блокнотик и прочитала вслух:
– Девятый «Б». Медников. Это ты?
– Ну, я, – растерянно сказал Юлий. – Только я не пою!
– Да ладно тебе, – не поверила Маша, – вот же у меня записано… Значит, так. Репетиция во вторник, в актовом зале после шестого урока. Лучше что-нибудь из классики – «Битлз», «Дип пёпл», а вообще на твое усмотрение. Ждём тебя.
Маша повернулась и ушла, а Юлий снова потянулся к недосписанной задаче, хотя ему, понятно, было уже не до химии.
В тот день он сбежал с двух последних уроков – голова шла кругом, он не знал, что делать. У него была гитара, старенькая шестиструнка, иногда он на ней от нечего делать что-нибудь бренчал и мурлыкал тихонько, но в школе об этом не могла знать ни одна живая душа. И вдруг – такое…
Дома Юлий с порога взялся за гитару и с удивлением обнаружил, что руки трясутся. Играть он не мог – совсем ничего не мог, только лежать, смотреть в потолок и вспоминать её слова, движения, взгляды…
Потом нахлынуло вдруг пронзительное, пугающее своей силой ощущение счастья, тут же вогнавшее его в краску, – было стыдно испытывать столь бурные чувства от такой, в сущности, ерунды: ну, подошла, ну, позвала на вечер…
Умом – понимал, но волнение не отпускало, и ощущение счастья не проходило.
Было трудно дышать.
Вечером Юлий заперся в своей комнатёнке и сочинил свою первую песню, на стихи Гарсиа Лорки: «Ранит голос твой весенний среди рыночного крика, сумасшедшая гвоздика, заблудившаяся в сене…»
Потом он играл на гитаре все вечера напролёт – до тех пор, пока родители не начинали орать на него из другой комнаты громче телевизора, а соседи снизу и сверху – стучать по трубе.
На репетиции во вторник он спел битловскую «И я люблю её». Когда он закончил, Маша подошла какая-то притихшая, не похожая на себя, сказала:
– Просто нет слов… – и присела рядом с ним на край сцены.
Потом попросила:
– А ещё раз можно?..
Он спел ещё раз. Маша встала, прерывисто вздохнула и сказала англичанке:
– Я пойду, Ксения Андреевна, у меня что-то голова кружится…
И выбежала из зала.
Через несколько дней Маша ему позвонила вечером и долго молчала в трубку. У Юлия и в мыслях не было, что это может быть она, и сначала он спросил не особенно ласково:
– Ну, что там – заснули, что ли?
Потом поинтересовался:
– Что за идиотские шутки?
Тогда она сказала:
– Это я.
Он её не узнал – спросил, кто.
Она ответила:
– Маша.
Теперь замолчал он – не мог опомниться.
Она спросила:
– Ты что сейчас делаешь?
Он посмотрел на раскрытый учебник на столе:
– Кажется, геометрию…. А ты?
– А я… с ума схожу…
– Почему?..
– Не по чему, а по кому…
– По кому? – туповато переспросил он.
– Ты до сих пор не догадался?..
Он настолько обалдел, что зачем-то сказал:
– А как же Феликс Ржаев?
Маша помолчала, потом тихонько вздохнула:
– Спроси что-нибудь полегче.
Любовь у них в самом деле была какая-то сумасшедшая: едва расставшись, они с порога бросались к телефонам.
По воскресеньям они встречались рано утром и как-то умудрялись не надоесть друг другу до самого вечера. Мало того, время от времени Маша звонила ему и ночью, благо имелась подходящая причина: она почему-то никак не может заснуть, даже таблетки не помогают.
Юлий брал гитару и тихонько пел ей в телефонную трубку колыбельные, и не только их, – иногда до самого утра. Несколько раз эти спецконцерты прерывались внезапным криком Машиной мамы, которая темпераментно призывала его «немедленно прекратить хулиганство» и оставить её дочь в покое.
Юлий с ней никогда не встречался, поэтому долго не мог понять, чем объясняется с её стороны такая агрессивность по отношению к нему. Потом удалось выяснить, что Машина мама занимает какой-то немаленький пост в районном «Белом доме» и, исходя из этого, считает, по-видимому, сына «простого электрика» и библиотекарши решительно неподходящим объектом для нежных чувств своей единственной дочери.
