Понимаешь, я хочу передохнуть. Хочу подышать свежим воздухом свободы, точнее, я уже его вдохнул и не в состоянии от него отказаться. И это не блажь, это – необходимость. Я серьезно нервно засмеюсь, а веточка березы, прислонившаяся к окошку нашей кухни, подмигнет и покажет мне «окей», выпалив «братух, хорошая шутка». Я вспомнил своего школьного друга с двумя высшими образованиями, который сейчас морит тараканов в заведениях. Работа такая. В детстве у него случилось горе – умерла мать. Он пришел в школу. Знал только я. Класснуха после урока подзывает его, я был рядом, говорит: «пусть твоя мама придет завтра». А он смеется. Нервно. Больно. Не может остановиться. Я тоже почти смеюсь, задыхаюсь, давлюсь. Два писанных дауна. Мы понимаем абсурд. «Мама не сможет прийти, она как бы типа умерла». Произнести вслух он этого не может, поэтому и смеется. Это был ад, понимаете, о чем я? Мама, я торчу в комнате, не трогай меня, я – писатель. Я позвонил другу, спросил, где он, нет ли сейчас заказов, я бы проехался с ним. Мне одиноко. Заказов нет, он укладывает детей. Я иду с октябрем наедине, дышу влагой, ночь обнимает меня, ласкает, убаюкивает. Не наступаю на гигантских червей. Я говорю с мамой, с отцом, с другом, с первой любовью, мечтаю – все, что мне остается, все – чем я живу. Никто не знает. Никто не догадывается. Я не хочу, чтобы кто-то знал, оставьте это мне, пока, сейчас, пока я не разберусь, пока не пойму, что делать. Да, мама, я знаю, что это может длиться бесконечно. Мама, знаешь, кто я? Туман становился все настойчивее, тяжелее, столбы освещения словно атланты окраин сдерживали его натиск, но уже с трудом, изгибались, тужились, напрягая звенящие ржавые жилы. Мама, знаешь, я – писатель.
В тот самый момент, в ту самую секунду, когда я мысленно признаюсь маме в своем грехе, из густой ночной пустоты улицы Коммуны возник он – чел на моноцикле, устроился на своем моноседле и конвульсивными ужимками вертит педали этого чудесного механизма, рассекая октябрьскую ночь. Я дернулся. Что за.?! Зачем?!?!? Нелепее картины я не видел.
Выборг пожалел меня. Мы разговорились. Он увидел во мне такое же побитое существо. Знаете, Выборг – волшебный город! Это целый мир, как потрепанный кукольный домик, маленький и огромный, родной, смертельно больной. Да, он скоро умрет, прольются слезы бесснежными мокрыми зимами и отыграются черные панихиды бесконечных ветреных ночей. Но обязательно наступит весна, и руины настрадавшегося города сплавятся в оазис цветущего счастья. Мне так кажется.
“Пригородный поезд «Санкт-Петербург – Ладожское озеро» отправится с 5 пути” – трещал громкоговоритель. Я стоял на перроне и ждал 7:25, чтобы впустили в Ласточку. Ноябрь. На улице +12. Синоптики говорят, что может повториться бесснежная зима прошлого года. Мне же плевать. Светает. Пахнет вокзалом, шпалами. Студёный ветер нагло забирается под одежду, как и должно быть на любом перроне вокзала в 7 утра. Крыши прилегающих зданий показывают свои очертания. Летит самолет в небе цвета апрель. Наконец, я сел в поезд. Еще 30 минут и тронемся. Тронулись. Удельная, Зеленогорск, Рощино. И, наконец, Выборг. Я иду в ТЦ Кубус. Там Макдоналдс, из которого я должен забрать сломанные гарнитуры работников и отвезти их в город. За это мне платят, а главное, заплатят за билеты на Ласточку туда-обратно. Воздух плывет в дымке раннего утра. Чудится весна. Включил весенние треки, впрыснул в кровь жизнеутверждающей радости. Расплылся. «Опасно слушать весну в ноябре» – говорили мне многочисленные вывески ритуальных контор. Не хочу умирать, когда мне хорошо. Справа старинные здания, фактурные, мудрые. Слева – советские жд-постройки и прочее благолепие из серых плит и некогда белого кирпича, кое-где покрытого щербатой штукатуркой из мха. Солнце заполняет собой все вокруг, преграждает путь; темные очки не особо спасают. Я как дикое животное противостою природе, прокладывая тропу, с достоинством принимая мир хаоса – это мой смысл на сейчас. Щетинистые пыльные эркеры и башенки Выборгских зданий что-то мне говорили. Я услышал их еще в крадущейся к городу электричке. Но язык был мне непонятен и чужд. Сейчас, ступая по узким кривым тротуарам, погрузившись в спокойные воды покинутой временем архитектуры, я, кажется, стал понимать язык этих зданий, замерших в чудесном остракизме. Они говорили:
– Чувак, бля, да расслабься ты, живи минутой, не парься, в общем. Понял?
– Да вроде да, че тут не понять – ответил я, щурясь от льющегося света.
Но понял я не до конца, если честно. Преодолевая солнечную стену, мне было хорошо, что появился смысл, хорошо, что здания приняли меня как своего и беседовали со мной. Но что-то не давало мне переступить, шагнуть на твердый берег. Я спросил:
– Вот я вижу все эти отколотые лепнины и барельефы на некогда богатых фасадах, убогие белые стеклопакеты и металлические двери вместо резного дерева. Как это?
– Так а че? Что было, то было. Нам и так норм.
– А не хочется обратно? Чтоб все по красоте?
– Так а толку, хочется не хочется.
