У Александры Толстой сложилась в отряде репутация храброго, бесстрашного человека. Она же считала, что не заслуживала такой высокой оценки. Размышляла над сложностью своих переживаний, возникавших во время вражеских обстрелов и бомбежек. Страх, по ее твердому убеждению, был всеобщим. Однако она должна была преодолевать его и достойно держаться. «Я никогда не поверю, – вспоминала она, – что люди не боятся обстрелов, бомб, ружейных атак. Все боятся. Весь вопрос в выдержке, в умении владеть собой и не показать свой страх»[871].
Однажды отряд стоял в прифронтовой полосе, на станции Залесье, в шести верстах от Сморгони. Ночью начался обстрел, разом проснувшаяся Александра «от страха свалилась с кровати». Спустя годы Александра Львовна воссоздала в психологических и фактических деталях последовавшее:
«Бах, бах! Я вскочила, оделась. Но при каждом взрыве снаряда голова уходила в плечи, склонялась вперед. Что делать? Не могу же я показать санитарам свою трусость. Выхожу. Вижу – санитары сломя голову бегут в блиндаж.
– Куда? Назад!
И когда, водворив санитаров по местам, я пошла по отряду, я заметила, что иду прямо, не кланяясь, не дергаю шею. Куда же девался страх?
– Где начальник транспорта? – спрашиваю.
– Уехал! – кричит мне доктор Никитин. – Орал во все горло санитарам: спасайтесь кто может! Сел верхом на свою лошадь и ускакал.
„Еще одного придется откомандировать“, – думаю.
Через час обстрел кончился. Станция Залесье разрушена. Стали привозить раненых»[872].
Летом 1916 года на русском театре частыми были газовые атаки[873] как со стороны германцев, так и русских. Отряд и госпиталь А. Л Толстой испытал на себе ужас газовой атаки на участке Сморгонь в ночь на 20 июня. Военный историк А. Н. де Лазари писал: «Местность в районе местечка Сморгонь, пологая в сторону русских окопов, ровная и открытая, благоприятствовала производству газовой атаки германцами, тем более что расстояние между германскими и русскими окопами не превышало 1000 м, а местами окопы сближались до 200 м»[874].
Александра Толстая оставила воспоминания о той атаке:
«В два часа утра мы заметили, что, разрываясь, немецкие снаряды выпускали желтый дымок. Он расстилался по лощине, и от него шел запах хлора[875].
– Маски![876] Маски надевайте!
Прошло с полчаса. Снаряды, начиненные газом, продолжали разрываться в лощине, которая постепенно покрылась густым желтоватым туманом.
– Чтой-то вишней запахло, братцы!
Цианистый калий![877] Опять этот ужасный, животный страх! Дрожали челюсти, стучали зубы. 〈…〉
„Наверное, так в аду“, – думала я.
Уже не слышно было раздельных разрывов снарядов, все смешалось в сплошной гул. Дрожала земля, дрожало все кругом.
Весь блиндаж заполнили ранеными. Стоны, крики! Врач и сестры лихорадочно работали, перевязывая раненых. 〈…〉
Бой длился несколько часов[878]. Санитары на носилках подносили раненых. Командир полка сорвал маску, чтобы отдавать приказания, и умер от отравления газами. Некоторые из нас тоже пострадали. 〈…〉
Забыть то, что я видела и испытала в эти жуткие дни, – невозможно.
Поля ржи. Смотришь, местами рожь примята. Подъезжаешь. Лежит человек. Лицо буро-красное, дышит тяжело. Поднимаем, кладем в повозку. Он еще разговаривает. Привезли в лагерь – мертвый. Привезли первую партию, едем снова… Отряд работает день и ночь. Госпиталь переполнен. Отравленные лежат на полу, на дворе…
– Сестра! Надевайте халат! – вдруг по-начальнически крикнул на меня доктор Никитин. – Нам нужна помощь!
И вот я по-старому в белом халате. Даю сердечные капли, кислород.
1200 человек похоронили в братской могиле. Многих эвакуировали[879].
На пятый день горячая работа затихла»[880].
Через несколько дней в отряд приехало высокое военное начальство и распорядилось, чтобы срочно явилась уполномоченная графиня А. Л. Толстая. И она незамедлительно исполнила приказ. В начале встречи Александру Львовну поразил контраст между только что пережитым ею и вполне обычным в военной обстановке ритуалом награждения отличившихся. Жизнь для нее словно распалась на две части: на войну как земной ад – и где-то очень далеко существующий мир. А связь между двумя этими частями представала как предельно ослабленная, почти эфемерная. Александре Толстой, неукоснительно исполнявшей в последние дни свои круглосуточные обязанности уполномоченной и медсестры, было крайне сложно включиться в ситуацию. Вот описание той встречи:
