Михаила Львовича Толстого в эмигрантские годы его жизни разыскал венгерский граф. При этой встрече русский и венгр бросились друг другу в объятия. «Они познакомились, – уточнил сын Михаила Львовича, – при курьезных обстоятельствах. Во время войны на Юго-Западном фронте этот венгерский граф попал в плен к русским. В полдень в палатке был накрыт стол; мой отец нашел вполне естественным пригласить пленного обедать вместе с другими офицерами. За столом они поговорили о военной утренней стычке, нашли много общих знакомых, после этого венгра отправили в плен. Венгерский дворянин никогда не забывал этот благородный поступок и поклялся отплатить долг, разыскал моего отца, которого в тот же вечер пригласил в цыганский ресторан»[899].
Исходная архетипическая оппозиция «свой – чужой» во всех этих историях присутствовала, ибо война есть война. Однако русские, французы, немцы, венгры – все искренне сопереживали друг другу.
И все же первоначальные представления людей, вовлеченных в водоворот военного времени, не могли не претерпевать изменений. В европейском и российском обществе шли разнообразные и сложные процессы. Патриотические настроения начала войны неуклонно угасали, и заметно активизировались антивоенные и антиправительственные, и не только они. В самом начале войны и сын Л. Н. Толстого Лев публично высказался в духе «русской идеи» Ф. М. Достоевского[900]:
«Встает, поднимается русский народ… Хочет стряхнуть с плеч вековое немецкое иго. Идет на смерть за свое великое.
Давно в истории русской не было такого взрыва воодушевления. Что-то надвигается такое, чего мы не ждали от нас самих, чего мы не ждали от Провидения. Каждый день, каждая секунда русской жизни теперь полны глубочайших душевных переживаний, глубочайшего смысла, серьезности и умиления. 〈…〉
Это было весьма громкое и знаменательное высказывание сына Льва Толстого, поднимавшее на щит коренной историософский вопрос послепетровского времени – о самоопределении России.
Однако позднее, в книге «Опыт моей жизни», в одном очень резком заявлении Льва Львовича в связи с военными неудачами России отчетливо и довольно неожиданно в контексте ранее им же сделанного публичного «продостоевского» высказывания прозвучали, помимо прочего, и резкие антирусские нотки: «… вина была в отсталости России, в ее гнилом обществе и диком народе, в ее допотопной религии, в ее допотопной мысли, в ее слабом царе, а главное, в ее политической незрелости и дурацком франко-русском союзе»[902]. Называя русский народ «диким», Лев Львович в очередной раз разошелся со своим отцом и, по существу, сделал резкий выпад против Достоевского.
С одной стороны, между воюющими в ходе масштабной и кровавой войны постепенно нарастала враждебность и озлобленность, а с другой стороны, люди, пусть и в разной степени и в разное время, так или иначе противостояли свершающемуся безумию, при этом наиболее активные из пацифистов подвергались травле со стороны общества и государства. Круг вражды и ненависти расширялся и замыкался.
18 января 1916 года Т. Л. Сухотина записала в дневнике:
«Война все продолжается. Тяжело от нее. Какое чудовищное состояние человеческого сознания. Любить не только нельзя – это стыдно, позорно, преступно. На днях Маргарита (падчерица эстонца-управляющего), немочка, плакала и кричала, что это „неправда, что я люблю немцев!“. Ромен Роллан[903] оплеван всей Францией за то, что смел сказать, что немцы такие же люди, как и мы.
Я не дошла до высоты Ромена Роллана и не опустилась до низости Маргариты. Я не могу чувствовать, что немцы такие же, как и другие народы: мне кажется, что в них есть черты тупой жестокости, не свойственной другим народам, но я не стараюсь их ненавидеть. Напротив. Очень хорошая была статья старика-художника Поленова[904] о германцах, объясняющая их жестокость слишком сильно развитой „государственностью“. Человек – уже не человек, а часть своего государства, для поддержания которого все допускается»[905].
Агрессивная воинственность немцев воспринималась пишущей как недопустимая и неприемлемая, и важно, что при этом ею же делалось усилие против собственного, активно заявлявшего себя чувства ненависти к ним. В рассуждении Татьяны Львовны, поддержавшей художника, встает все тот же проблемный вопрос: о соотношении человеческого и государственного. Для Сухотиной очевидно: человек не может быть полностью подчинен «государственности», безоглядно раствориться в ней, в противном случае будет оправдана любая его жестокость.
