В самом начале войны умер муж Татьяны Львовны – Михаил Сергеевич Сухотин. Сорокадевятилетняя Т. Л. Сухотина овдовела. Из Кочетов вместе с дочерью она переехала в Ясную Поляну. В феврале 1916 года в Петрограде случилось непредвиденное: от внезапной болезни скоропостижно скончался тридцативосьмилетний Андрей Львович Толстой. Последние годы были весьма удачными в его карьере: в столице он служил чиновником по особым поручениям в Министерстве земледелия. Надо заметить, что Андрей – единственный из сыновей Льва Толстого, ставший высокопоставленным чиновником. Он дружил с видным государственным деятелем А. В. Кривошеиным, который в 1914–1915 годах определял экономическую политику правительства Российской империи. Андрей Львович был знаком с великим князем Михаилом Александровичем. Среди многочисленных венков на похоронах Андрея Львовича были и венки от морганатической жены[922] великого князя Михаила Александровича, и от великой княжны Ольги Николаевны. Андрея Львовича «похоронили „по первому разряду“ в Александро-Невской лавре рядом с убитым премьером Петром Столыпиным»[923], – подчеркнул в своей книге «Опыт моей жизни» Лев Львович Толстой.
В этой записи есть нечто странное. Дело в том, что захоронение П. А. Столыпина, скончавшегося в 1911 году после киевского покушения на него, находится в Киево-Печерской лавре. Могила же А. Л. Толстого размещена на 5-й дорожке Никольского кладбища Александро-Невской лавры. Правда, недалеко, на 9-й дорожке, упокоился родной брат П. А. Столыпина – Михаил Аркадьевич, убитый еще в 1882 году на дуэли. Не ясно, с чем связана эта фактическая ошибка в книге Льва Львовича, но в любом случае очевидно, что ему захотелось подчеркнуть и даже отчасти повысить статус своего младшего брата. Возможно, исходными в этой поздней записи Льва Львовича были раздумья над причинами собственных неудач на ниве общественной деятельности тех лет.
Лев Львович плакал, прощаясь с братом, которого очень любил. Позднее написал несколько любопытных строчек о нем:
«Хотя между нами было восемь лет разницы, мы были очень близки с братом Андрюшей, понимая друг друга без слов и часто мысля одинаково.
Я очень любил его за его милый, добрый и прямой нрав, за его нежную любовь к нашей матери, за его страстность, музыкальность и безумную любовь к женщинам и жизни. 〈…〉 Он не любил русского народа и называл крестьян разбойниками и ворами.
По взглядам он был монархист и православный, но глубже этого он не шел, так как в бурной его жизни у него никогда не было времени подумать.
Он был женат два раза, но имел за свою короткую жизнь десятки, может быть, сотни женщин, познав их уже мальчиком двенадцати лет.
От первого брака у него было двое детей, и одна девочка от второго…[924]
Он был слишком храбр во всех смыслах. Он объезжал неукротимых лошадей, падал с ними и ломал себе зубы; переходил Волгу по льдинам во время ледохода; во время японской войны получил за храбрость солдатский Георгиевский крест.
Но в то же время он был необыкновенно мягок, нежен и ребячлив и, когда бывал у меня в Петербурге, весело играл с моими детьми, бегая с ними по комнатам и бросая их по очереди на кавказскую нашу тахту.
Он пил не много и не часто – это не было его главным пороком, он не играл в карты, ибо женщины заменяли ему всё.
Все любили Андрюшу, даже те, которых он осуждал; любили его и оба наши родителя»[925].
Очень тяжело переживала потерю сына Софья Андреевна. Татьяна Львовна записала о смерти брата несколько сдержанных слов: «Мама очень потрясена и убита. И всем нам жалко милого, веселого, ласкового Андрюшу. Болезнь была бурная и тяжелая. По рассказам близких, он не сознавал надвигающегося конца и не видно было, чтобы он его боялся или желал»[926].
Возникает вопрос, почему для Льва Львовича возникла необходимость окинуть взглядом всю жизнь любимого брата? По-видимому, размышляя о прожитом Андреем, он прежде всего хотел разобраться в себе, найти объяснение происходящему в собственной жизни и обрести важную для себя духовную опору. Написанное об Андрее предстает как опосредованная исповедь самого Льва Львовича, и, возможно, именно поэтому она заключает в себе и элемент некоторого преувеличения и даже эпатажа.
