Ничего они не убрали. Потому что на самом деле я их об этом и не просила. Но было бы здорово, если бы попросила, скажи? Вообще, пока я тебе пишу, меня не покидает соблазн рассказать не о том, что произошло, а о том, что могло бы произойти. Пока что я сдерживаюсь, но ты имей это в виду. Я не уверена, что меня хватит надолго.
♦
После того как бандиты убрались восвояси, мы с Эвиатаром, вполголоса переговариваясь с балкона на балкон, пришли к следующему соглашению. (Сова сидела на ветке молча, но с таким суровым видом, что сразу делалось ясно: она этого не одобряет.) Оставаться у нас ему нельзя – это слишком опасно. Я открою ему соседскую квартиру (ключ они вручили мне перед отъездом), и он будет прятаться там, пока не подгонят яхту, которая должна переправить его на Кипр. Если, конечно, один из подбородков не начнет снова крутиться возле нашего дома. В этом случае Эвиатару придется искать себе другое пристанище.
– Конечно, – сказал он.
– Хочу заранее тебя предупредить, – сказала я. – Эта соседская квартира немного странная.
– Ну, я не то чтобы в таком положении, чтобы капризничать, – сказал он.
(Позволь, кстати, задать тебе вопрос как кинокритику: в людях, которые в состоянии стресса сохраняют чувство юмора, действительно есть что-то сексуальное или нам просто так кажется, потому что нас приучили к этому герои боевиков?)
Соседка сверху, судья на пенсии, отодвинула штору. Не до конца, но все же сдвинула. Я вздрогнула. Только этого мне сейчас и не хватало! Чтобы страж закона и порядка (пусть она в отставке, но связи у нее наверняка сохранились) увидела, что творится у нее под носом. Я знаком велела Эвиатару подождать и поспешила открыть ему квартиру напротив нашей.
♦
Все стены в соседской квартире увешаны часами.
Когда я говорю «увешаны», я не преувеличиваю. Несколько штук в гостиной. В каждой комнате. В коридоре. Собственно говоря, в их квартире нет ни одного уголка, в котором не раздавалось бы тиканье часов. Они висят плотно друг к другу, разделенные минимальным расстоянием.
Собирать коллекцию начал отец. Мать – она говорит об этом так, будто речь идет о мебели, купленной в ИКЕА (что может быть нормальней?), – рассказала мне, что он перевез часы еще в их первую квартиру, а с тех пор каждый год добавляет в коллекцию еще несколько экспонатов.
Не знаю, смогу ли передать тебе, насколько дико это выглядит. У них на стенах нет ни одной картины – только часы. Круглые часы и овальные. С римскими цифрами на циферблате и вовсе без цифр. С кукушкой и с маятником. Показывающие местное время и время в других странах. И все они тикают одновременно, никогда не останавливаясь: тик-так, тик-так. Хозяева, судя по всему, к этому привыкли, но у меня каждый раз, когда я к ним захожу, начинает дергаться глаз.
В семье четверо детей. Старшей восемнадцать лет, младшему шесть.
Я часто думаю: каково этим детям расти с таким наглядным осознанием быстротечности времени.
Но, как ни странно, это невероятно спокойная семья. Символ стабильности. Представляешь? Если не считать этого часового фетишизма, они жутко правильные. Банальней не бывает.
В отпуск всегда ездят в одно и то же место – на Крит. Всегда ровно на десять дней. Они оставляют мне ключ, чтобы я раз в два дня проветривала квартиру. «Часы должны дышать», – как-то раз заявил мне их отец. (Клянусь, он так и сказал.)
Обычно, когда я в первый раз иду проветривать квартиру, то обхожу все комнаты и смотрю, что в них изменилось. Иногда можно проследить связь между часами и образом жизни обитателя комнаты: так, в спальне сына-подростка появились часы со стрелками в виде женских ножек. Связь не всегда так очевидна: почему, например, в спальне дочери, которую скоро должны призвать в армию, все часы без корпуса, с открытым механизмом?
Впрочем, на сей раз у меня не было времени любоваться часами. Я даже свет не включила.
– Дверь никому не открывай, – приказала я Эвиатару. – Ни в коем случае. Завтра в полдень я принесу тебе поесть. Постучу три раза – пауза – и еще два раза.
– Спасибо, – сказал он. – Прости за все, что…
У него снова задрожала нижняя губа.
– До завтра, – прервала я его.
♦
