Господи боже мой! – хотела я крикнуть. Эта девушка стоит на пороге инцеста. И ты не предостережешь ее, что за моральные последствия у такого акта? Не скажешь ей, что даже у самых отдаленных племен на Амазонке существует полный запрет на секс в лоне семьи?! Ведь это именно то, в чем эта девушка действительно нуждается. Это то, что всем пациентам, толпящимся в палатке и ждущим снаружи, на самом деле требуется. Чтобы им сказали, что есть хорошо и что есть плохо. А вы, вместо того чтобы это им объявить, говорите: плохое оно также и хорошее, и хорошее также и плохое. Да, правда, они покидают палатку с довольными лицами. Кто-то их выслушал не осудив. Кто-то их поддержал. Красота. Всем нам хочется, чтобы нас поддержали.
Но утром неразрешенная моральная дилемма вернется и снова начнет их терзать. И на этот раз еще и сильнее, потому что теперь она уже обнародована, она на поверхности.
●
Конечно, я этого не сказала. Я не считаю, что у меня как частного лица имеется право на высказывание собственных суждений.
И еще одна вещь заставила меня промолчать: я понадеялась, что разговоры, которые я подслушиваю, еще чуть-чуть приблизят меня к возможности понять то, что мне хочется понять, представить себе то, что мне хочется себе представить: что именно произошло при лечении Адара? Как случилось, что после трех месяцев бесед с психологом он решил, что мы, его родители, повинны во всех его грехах и что желательно ему держаться подальше от нас на неограниченный срок? Что есть в ней, в этой психологической практике, такого, нам обоим чуждого, что заставило его совершить нечто столь экстремальное?
Я знаю, что тебе не нравится, когда я говорю об Адаре. Если бы ты был здесь, ты бы, скорее всего, сменил тему разговора. Или бы ушел в себя, показывая, что с твоей точки зрения разговор окончен. Но сейчас ты мертв, Михаил. И потому у тебя нет другого выхода, кроме как выслушать меня до конца.
●
Я впервые заговорила только на следующее утро.
Обитатели палатки собрались вместе, чтобы составить документ для собрания представителей всех лагерей, которое должно состояться в конце бульвара после обеда. Они начали с того, что назвали «социальными снами». Каждый из участников рассказал сон, который ему привиделся ночью, и вместе они попытались найти, что в этих снах общего на более глубоком уровне. Парень, который проводил эту встречу, объяснил, в чем идея: каждый сон наряду с личностными элементами содержит также элементы, связанные с явлениями в том обществе, к которому человек принадлежит.
Меня тоже пригласили рассказать свой сон, но я сказала, что снов никогда не запоминаю, и ответом были согласные и глубокомысленные кивки всех рассаженных по кругу участников. После того как была установлена единая подоплека всех снов – холокост, а как иначе! Ты не обязан быть великим психологом, чтобы знать, что в нашей стране это было и будет глубинной подоплекой всего на веки вечные, – они перешли к обсуждению своих позиций. Они говорили очень красиво, честное слово. Выслушивали друг друга почти так же, как они слушают своих пациентов.
Обязана отметить, что и в иврите они делали сравнительно мало ошибок. Но практических аспектов они не касались. Вообще. Иными словами: они понятия не имели, как достигнуть того, чего хотят.
Когда на минуту наступила тишина, я спросила, можно ли мне вставить слово.
Конечно, конечно, закивали они мне.
Я выпрямилась. Мое тело еще не полностью оправилось, но голос, к моей радости, был четким и ясным, как тот, что бывал в суде. Я сказала:
– Вы мечтаете. Вам кажется, что ваши требования будут приняты только потому, что на вашей стороне правда. Но это работает не так. Если вы хотите что-то изменить, вы должны провести это через законодательные органы. То есть через кнессет. Можно предположить, что в ближайшем будущем члены кнессета и захотят доказать, что они чувствительны к биению народных сердец, но на протяжении всего обсуждения вы вообще не говорили о юридических аспектах того, что вас беспокоит.
Девушка с множеством косичек, та, что раньше поила меня водой, спросила:
– На основании чего вы это говорите?
Я усмехнулась:
– На основании чего? Около двадцати лет я была окружным судьей.
●
