Три гроба [Литрес] полностью

Повисла тишина.

– Ровно до десяти часов, – внезапно ответил Хэдли, а потом щелкнул пальцами. – Да! Я помню, потому что, когда он уходил, как раз начали бить часы на Биг-Бене.

– Именно так. Он ушел, и сразу после этого мы надели шляпы, накинули пальто и отправились прямиком на Калиостро-стрит. Теперь добавьте к десяти утра столько времени, сколько ушло у нас на то, чтобы одеться, спуститься вниз и проехать не очень большое расстояние по безлюдным воскресным дорогам. Тот же путь по субботним вечерним пробкам занял у нас всего лишь десять минут. Я думаю, вы мне ответите, что больше двадцати минут на все это мы потратить не могли. Однако, когда вы показали мне ювелирную лавку на Калиостро-стрит, те вычурные часы уже били одиннадцать.

Даже тогда мне в приступе непроходимой тупости не пришло в голову посмотреть на эти часы и задаться вопросом, а правильно ли они идут. Равно как и трем свидетелям прошлой ночью. Вскоре после этого, как вы помните, Сомерс и О’Рурк привели нас в квартиру Барнаби. Там мы провели довольно долгое расследование и поговорили с О’Рурком. На улице в тот день не было слышно ничего, кроме воя ветра. И пока О’Рурк рассказывал, я обратил внимание, что в мертвой тишине дня появился новый звук. Я услышал звон церковных колоколов.

В какое время звонят в колокола? Никак не после одиннадцати часов, когда служба уже началась, а до нее. Но если мы берем за точку отсчета те немецкие часы, в тот момент должно уже было быть далеко за одиннадцать. И вот тогда мой притупившийся разум проснулся. Я вспомнил про Биг-Бен и наш путь на Калиостро-стрит. Церковные колокола в дуэте с Биг-Беном против (кхм!) дешевых импортных часов. Церковь и государство, так скажем, не могут ошибаться. Иными словами, часы в ювелирной лавке спешили больше чем на сорок минут. Следовательно, велика вероятность, что убийство на Калиостро-стрит произошло совсем не в двадцать пять минут одиннадцатого. По моим грубым прикидкам, оно должно было произойти в девять сорок.

Конечно, рано или поздно кто-нибудь обратил бы на это внимание; может быть, уже обратил. В коронерском суде это обязательно бы всплыло на поверхность. Кто-нибудь заявил бы о правильном времени. Не знаю, помогло ли вам это увидеть правду, или только еще больше вас запутало… Однако факт остается фактом – события на Калиостро-стрит разыгрались раньше, чем человек в маске в девять сорок пять позвонил в дверь этого самого дома.

– Однако я до сих пор не понимаю!.. – запротестовал Хэдли.

– Как была разыграна невероятная ситуация? Но у меня теперь на руках есть все необходимые детали, чтобы рассказать вам, как все происходило.

– Хорошо, но дайте мне сначала кое-что прояснить. Если Гримо, как вы говорите, застрелил Флея на Калиостро-стрит незадолго до девяти сорока пяти…

– Я этого не говорил.

– Что, простите?

– Вы все поймете, если будете внимательно следить за моими терпеливыми разъяснениями с самого начала. Вечером в прошлую среду, когда Флей с опасными угрозами в адрес брата впервые появился в таверне «Уорвик» как напоминание о прошлом и, очевидно, как мертвец, восставший из могилы, Гримо принял решение его убить. Как вы видите, во всем деле нам не встретилось ни одного человека, помимо Гримо, у которого был бы мотив для убийства Флея. И бог мой! Хэдли, какой у него был мотив! Он был богат и уважаем, он был в безопасности, прошлое было надежно похоронено. А потом вдруг ни с того ни с сего распахнулась дверь и в его жизнь ворвался худой ухмыляющийся незнакомец, судя по всему являющийся его братом Пьером. При побеге из тюрьмы Гримо убил одного из своих братьев, оставив его похороненным заживо в могиле; если бы не случайность, второй бы тоже не выжил. Его все еще могли за это экстрадировать и повесить, а Пьер Флей выследил его.