Три грустных тигра полностью

Еще чуть покуражился и, напевая вальс «На волнах», трижды объехал парк Масео.

— Смотри, смотри, Ксенофонт!

— А ты море не любишь?

— Рассказать тебе сон?

Он не ожидал, что я отвечу «да».

Сон Арсенио Куэ:

Я сижу на Малеконе и смотрю на море. Сижу лицом к улице, но смотрю на море, хоть оно и за спиной. Я сижу на Малеконе и вижу море (все повторы — из сна, оттуда же — мое замешательство). Солнца нет, либо оно неяркое. Во всяком случае, славно пригревает. Мне хорошо. Я не один, очевидно. Рядом — женщина, непременно оказавшаяся бы красавицей, если бы мне удалось разглядеть ее лицо. Кажется, мы здесь вместе, она — мой друг. Нет ни напряженности, ни влечения, только благостность, какую чувствуешь в обществе некогда — но не теперь — очень красивой или очень желанной женщины. Вроде бы на ней вечернее платье, но меня это не удивляет. Вообще она не похожа на чудачку. Море уже не подступает к самому Малекону: нас разделяет широкая полоса белого песка. Кто-то загорает. Кто-то купается или возится в песке. Дети играют на отсвечивающей белым цементной плите рядом с парапетом. Теперь уже солнце печет сильно, очень сильно, слишком сильно, и все мы унижены, раздавлены, выжжены нежданным зноем. Веет опасностью, и эта смутная тревога тут же оборачивается реальностью: пляж — не только белый песок, но и вода, больше не голубая, а тоже белая, и суша, и море — вздымаются, складываются пополам и вновь вертикально вырастают. Так печет, что черное платье моей подруги занимается пламенем, а невидимое лицо вдруг становится черно-бело-пепельным. Я прыгаю с парапета на пляж или туда, где был пляж, а сейчас поле золы, и бегу что есть мочи, позабыв о своей спутнице, страх пересиливает и мое чувство к ней, и наслаждение быть с ней рядом. Мы все бежим, кроме нее, — она невозмутимо пылает на Малеконе. Мы бежим, бежим, бежим, бежим, бежим, бежим к пляжу, теперь являющему собой гигантский зонт. Чтобы спастись, нужно добежать до тени. Мы все бежим (какой-то мальчик падает, другой садится рядом с ним — от усталости? — но никому нет дела, даже их мать не останавливается, только один раз оглядывается на бегу) и почти уже подбегаем к зонту из белого песка и белого моря и теперь еще и белого неба. Я вижу, как некий белый свет стирает тень от зонта, и одновременно понимаю, что этот столб похож вовсе не на зонт, а на гриб, что это не защита от убийственного света, а сам свет. Во сне кажется, уже слишком поздно или неважно. Я бегу дальше.

— Это интерпретация мифа о Лоте в свете современной науки. Или в свете ее опасностей, — говорю я и, говоря, понимаю, как поучительно выражаюсь.