— Возможно. Во всяком случае, как видишь, ни я, ни мое подсознание, ни мои атавистические страхи не в восторге от моря. От моря, от природы, от звездных бездн. Я, как Шерлок Холмс, верю, что средоточие пространства способствует сосредоточению мысли.
— Боэций в темнице. Утешение клаустрософией.
— Конечно, мог бы сады Академии вспомнить, Платона, и уесть меня. Но я, к примеру, никогда не видел лаборатории под открытым небом. И разумеется, я намерен окончить свои дни в одной из комнаток Национальной библиотеки.
— И читать все, от Пифагора до мадам Блаватской.
— Нет, толковать сны, разгадывать шарады, сверять лотерейные билеты.
— И что скажет на это Элифас Леви?
Мы наконец выехали на Малекон, и я увидел, как облака улетают от города и встают между морем и горизонтом бело-серой, временами розовой стеной. Куэ мчался, как ветер.
— Тебе известно, что кубинская литература игнорирует море? Притом что мы обречены быть вечными островитянами, как сказал бы Сартр.
— Ничего удивительного. Видал конный памятник Масео? Он обернут крупом к понту и волнам его. И люди на Малеконе, так же как я во сне, садятся спиной к морю, утыкаясь в пейзаж из асфальта, бетона и проезжающих машин.
— Любопытно, Марти и тот писал, что горный ручей ему больше по нраву, чем море.
— Собираешься исправить это аномальное положение вещей?
— Не знаю. Но однажды я напишу о море.
— Да ты, бля, и плавать-то не умеешь.
— При чем тут. Тогда вообще единственный поэт будет — Эстер Уильямс.
— Вот видишь! Уже схватываешь суть моего отношения к числам.
Я вгляделся в далекие/черные/продуваемые ветром галереи зданий у высотки Карреньо, за башней Сан-Ласаро, в похожем на замок здании, где на первом этаже «Мерседес Бенц» торговал всевозможными средствами передвижения, от которых Куэ пришел бы в восторг, а наверху Мэри Торнес держала знаменитый бордель для богатых, в который нужно было записываться по телефону, представившись постоянным клиентом, а любовные утехи предлагались в соответствии с твоим положением на социальной лестнице, это было необычно, но особо не прельщало; однажды я познакомился там с однорукой красавицей, онемевшей от своего чуть ли не извечного ремесла; я вгляделся в своды галерей, где солнце уступает место милосердной тени, и у гаража «Митио» нашел-таки, что искал: мою месть, немезиду Арсенио Куэ: продавца, который разворачивал разноцветную афишу со столбцами номеров лотереи, тряс ворохом билетов в другой руке и выкрикивал не долетавшим до нас голосом всякие заклинания удачи. Я указал на него Куэ и провозгласил:
— Печальный конец для философии.
