— Я совсем забыл, мне срочно нужно кое-что передать одному приятелю, только сейчас вспомнил. Голова дырявая.
— Пей фитинчик, лапочка.
Мы с Куэ расхохотались.
— А как же. Завтра начну. Он мне понадобится.
Беба с Магаленой расхохотались. Вот это им понятно.
— А кроме того, Беба, дорогая, — Куэ подключил романтический голос, известный среди нас, его друзей, как «Какой обворожительный голос у тебя, Хуан Монетас» из-за жуткого, слащавого, преотвратного радиосериала Феликса, Питы, Родригеса, он же Фелипита, — подумай о духовном аспекте. Я рассказывал Сильвестре, как сильно люблю тебя, природная скромность не позволяет мне прилюдно выплеснуть свою страсть. Я говорил ему, что в уме складываю стихи в твою честь, но они не могли сорваться с моих невинных уст из опасений перед безжалостной критикой, каковой этот профессиональный критик сзади может меня подвергнуть, а также из страха за реакцию других, — и Магалена, уловившая намек, тут же вставила, Вот уш кто-кто, а я нет, я и рта ни раскрывала, и вапще даже очень люблю Анхеля Буэсу! — Я не о тебе, красавица, а об отсутствующих здесь, надеюсь, временно. И также я поведал моему дражайшему коллеге по перу и другу, что сердце мое совершает сто ударов в минуту ради тебя и жаждет лишь биться в унисон с твоим. Вот какова истинная и единственная причина моей оплошности, неприятной для вас и вредной для этого великолепного автомобиля. Будем работать над ошибками.
Беба была или притворялась, что была, в восторге.
— Ах как красиво.
— Зачитай-ка нам, Чекуэ, будь другом, — попросил я.
— Да, да, Арсенио Куэ, — подхватила Магалена, подхватившая вирус энтузиазма.
— Ой, ну пажалста, пажалста, зачитай, абажаю паэтов и когда деревенские песни пают и все такое.
Куэ вытянул руку обратно на штурвал. Ту, что затерялась в Бебе. Взволнованный скрежетом бетона, Куэкаламбе ответствовал.
— Беба души моей, ты навсегда здесь, у меня в груди, рядом с бумажником, незабываемые слова о тебе полнят меня невыразимым чувством. — Пауза. Страстный аккорд. Пошла тема. Для Бебы (дрожь этих «б» на виновных устах Арсенио Куэ, доморощенная версия Энрике Сантиэстебана), которой я принадлежу телом (многоточный союз) и душой (эмоциональный упор), мои стихи от самого сердца и прочих внутренностей. Ударь в Гонг, звукорежиссер ночи, прошу тебя. Свободный стих, что приковывает меня к моей возлюбленной. Приглушенная дробь. Пусть к сердцу через подстрочник. Фанфары. (Эзра Паундкуэ вздымает профиль, и его дрожащий голос заполняет машину. Надо было слышать Арсенио Куэ и видеть лица наших дам. The Greatest Show in Hearse[147].)
ЕСЛИ БЫ ТЫ ЗВАЛАСЬ БАБИЛОН, А НЕ БЕБА МАРТИНЕС
а
Ах
Ах, если бы ты только сказала Сама бы, сама бы сказала
Contraria contrariis curantur[148],
Это так просто для нас, аллопатов.
Если бы ты, Лесбия, сказала с акцентом
О fortunatos nimium, sua si bona norint, Agricolas[149], Словно Гораций.
(Или это Вергилий
Публий?)
Или хотя бы
Mehr Licht[150],
Это так просто,
Что всякий, когда наступают черные дни,
говорит так.
(Даже Гете.)
Если бы ты сказала, Беба,
Заметь, сказала бы,
Беба,
а не объяла бы,
сказала бы
Thalassa! Thalassa![151]
По-гречески с Ксенофонтом
Или с Валери, вечно обновляемым,
разумеется, хорошенько выговори последнее и
в ударениИ.
Или, если хочешь,
хотя бы с
Сен
Жоном
Персом,
Скажи
Ананабасис.
Если бы ты сказала
Thus conscience does make cowards of us all[152],
Членораздельневнятно,
как сэр Лоуренс и сэр Джон,
Лоуренс Оливье, Гилгуд и проч.
Или, сумрачно поводя руками, как Аста Нильсен, обретшая голос
с витафоном,
Если бы ты сказала,
Лесбия моих простыней,
с любовью:
Если бы ты сказала,
Лесбия или Беба,
а лучше, Лесбийская Беба,
Если бы ты сказала
La chair est triste, helas, et j’ai lu tous le livres![153]
Даже если это ложь, и книги знакомы тебе лишь обложками и корешками,
а не словами,
да еще где-то услышанными названиями:
A la Recherche du Temps[154] этцетера
Или Remembrance of Things Past Translation[155]
(Как волшебно,
о как волшебно
было бы,
Беба, кабы ты произнесла levres[156], а не livres![157]
Тогда ты была бы не ты,
и я был бы не я,
и уж точно не ты,
я или я,
ты:
или сказала бы viande[158], а не chaire[159],
пусть даже это звучало бы как мартини-кэз.
Я стал бы сладким Напо-
леоном твоей плотской жозефирности, съедобной и недужной.)
Если бы сказала, Бебита,
Eppur (или E pur) si muove[160],
как сказал Галилей, оправдываясь
перед теми, кто упрекал уличенного во лжи астронома
за то, что он женился на старой уродливой шлюхе,
безжалостной в прелюбодеянии.
Если бы ты сказала так, Беба,
Лесбеба,
Пусть бы неправильно выговорила:
Если бы своим проворным, будто бы живущим отдельной жизнью язычком
ты превратила бы
кое-какой греческий, скудную латынь и невыученный арамейский в
живые языки.
Или повторила бы сорок четыре тысячи раз и еще столько же
Или всего 144,
Что первая цифра,
Сорок Четыре,
Тысячи, слова, — для здешнего мира, а вторая,
в цифровом отображении, — для тайного, утаенного
пути.
Если бы у моего ламы
(Долой Рампы)
или у простого скромного гуру
ты научилась бы говорить, вор
куя:
Ом-ма-ни Пад-ме-Хум
Безрезультатно,
